И как я могла тебе завидовать, подумала Здена. Этот твой Тонда придет с работы поздно, поцелует тебя и уснет как бревно. А этого ведь страшно мало. Дома у тебя хорошо, даже прекрасно, но ведь и мы через месяц получим квартиру и заживем по-человечески, нормально. Между твоим Тондой и моим Камилом огромная разница, и она будет гораздо больше, так как дома я сделаю все, чтобы у Камила было свободное время, потому что из нас двоих он — именно тот, кто многое может и сделает многое. Я это знаю.
— Айда на Прашняк! — вдруг всполошился Камил. И Здена, естественно, согласилась.
Ох, Камил, одиночество пошло тебе на пользу. Для грусти у меня будет вдоволь времени, когда ты уедешь, теперь же я хочу только счастья. Распускаются черешни и абрикосы, а Прашняк — это наша горка сразу за деревней, как говорят тут, в пражском районе Ходове. Мы здесь просидели часов без счету, когда в общежитии было людно, а домой не хотелось, это были часы надежд и заманчивых планов, часы бурных споров и упрямого молчания, часы обещаний и, главное, любви… Здесь я рвала полной горстью высокие травы, от этого слово «василек» звучит для меня как шепот любви. Камил, как я богохульствовала, думая, что с Павлом у нас могло бы быть так же, как с тобой. Узкая лесная дорога между склонами, заросшими ежевикой, вела от Прашняка к старинному постоялому двору «У ангела». Камил принес к пустым садовым столикам пиво для себя и теплый лимонад для Дитунки. Все трое вернулись домой обветренные и напоенные солнцем, опоздав к обеду на добрых два часа.
Родители все еще сидели в гостиной, на столе уже появилось и отцовское вино в темных бутылках; Здена вышла раздеть Диту и минутку через открытую дверь смотрела на общество, собравшееся в соседней комнате. Какой контраст, подумала она. Цоуфаловы, величественная пара из промышленного Литвинова, владельцы автомобиля, дачи, большей, чем наш домик, пятидесятитысячного вклада для Камила, и мои такие маленькие родители, выпустившие меня из родного дома с пятью тысячами приданого, которые они усердно копили несколько долгих лет. Цоуфаловы в новых костюмах, сшитых на заказ, и наши, одетые по-домашнему. Такой же контраст между Камилом в модном костюме и мной в толстых тренировочных шароварах. Деревня, которую генеральные планы возвели в ранг пражского района! Зачем только Цоуфалиха так задается?
— Вы пойдете вечером на танцы? — спросил папаша. — На пасху бывает очень весело…
Здена незаметно моргнула Камилу, тот пожал плечами и неопределенно кивнул. Ты же знаешь, что не пойдем, улыбнулась она. Сегодня мы с тобой долго не уснем. Хватит с нас ночей, когда мы засыпали друг без друга.
— Нет, мы не пойдем. Сегодня мне что-то не по себе, да и Камил за целую неделю тоже устал.
— Но выглядишь ты прекрасно, Зденка, — неискренне улыбнулась свекровь.
Никогда я не буду как эта Цоуфалиха.
— А «ягненок» удался на славу. — Дедушка Цоуфал нарушил неловкое молчание и отправил в рот большой, посыпанный сахарной пудрой золотистый кусок.
Здена смотрела на лицо спящего Камила. Его поразительное сходство с Дитункой вызывало в ней почти материнскую нежность. Такой беззащитный и чистый, совершенно освобожденный от безумной жажды денег, которая так отдаляла его от меня. Таким он станет, обязательно станет.
— Ка-ка, бай-бай, — залепетала Дита, поднявшись а свое кроватке. — Ка-ка, — потянулась она к отцу ручками.
Здена встала и потихоньку, чтобы не разбудить Катила, подошла к ней. Положила ее между собой и Камилом и с любовью стала смотреть на них. Вы двое — вся моя жизнь, с вами я хочу быть всегда, потому что люблю вас.
— Что это? — затряс головой Камил, когда Дита сунула ему пальчик в ухо и тут же следом — в полуоткрытый рот. — Дитунка. — Он обнял девочку. — Дочка моя маленькая…
Мы втроем — это целый мир, шептала про себя в восторге Здена. Целый мир. И ни для кого чужого в нем места нет. У обоих одинаковые лбы и подбородки… Я хотела бы мальчика, который вот так же походил бы на меня. Должно быть, ни с чем не сравнимое чувство — смотреть на себя, на свою копию, рожденную любовью, такой, как сегодня.
— Почему ты на меня так смотришь?
— Кажется, я в тебя ужасно влюбилась. Во второй раз, четыре года спустя.
— Я знаю.
— Откуда ты знаешь?
— У тебя на лице написано.
И что это происходило с нами два года, какие слепые мы были, не понимали, где наше счастье? Даже сегодня. Даже теперь.
— У нас будет ребенок, Камил.
— Что? — спросил он, окончательно проснувшись.
— У нас будет ребенок. Ты разве не предполагал такой возможности?