В прошлую субботу мать огорчилась, что Камил не приехал, а в воскресенье стала недружелюбно нападать на него.
— Если бы он действительно любил тебя, нашел бы время. Должно быть, не очень-то вы ему нужны.
Еще месяц назад мать не позволила бы себе подобных выпадов, и Здена рассердилась на нее. Она поняла, что отношение к себе Цоуфалов оценивала неверно, категорически объявив их своими врагами. Проживи она тут с Камилом два года, было бы так же, как в Литвинове. Но сегодня все кончится. В этом месяце мы переедем в собственную квартиру. Скорее бы уж приезжал Камил… Больше никогда и никуда одна не поеду. Только с ним, потому что он неотделим от нас. Таким образом, лечебный эксперимент Цоуфаловой-Разловой имел лишь частичный успех. Из-за слабости и любви экспериментатора он не был доведен до конца.
Обедая с родителями, Здена была растрогана. Опять вы здесь останетесь вдвоем. Ивана, Мирка, Владя и Милан живут со своими семьями далеко от Праги, приедут домой раз-другой в год, да еще сэкономить норовят.
— А ты, Зденинка, всегда была лучше всех, и училась, и всю домашнюю работу справляла, — то и дело вздыхала мать, и Здена была рада, когда родители вышли в сад.
На дворе сиял один из последних апрельских дней. А что принес апрель? Дитунка поправилась, начала ходить. Камил в разлуке изменился к лучшему…
Здена укладывала в чемоданы вещи, которые здесь уже не понадобятся. Пожалуй, это было преждевременно, зато приближало ее к свиданию с Камилом. Потом она услышала голоса отца и Камила, должно быть, приехал поездом, предположила она, потому что не слышала гула мотора, в тот момент она не подумала о неудобствах возвращения поездом или автобусом. Просто закрыла чемодан и вышла.
В переулке перед их домом стоял синий «форд» Петра, но Петра не было видно, это ее озадачило — как, однако, далеко зашла их странная дружба, если Петр мог одолжить Камилу свою машину, — но потом она обратила внимание на белый верх автомобиля, и прежде, чем отец успел что-нибудь сказать, она уже знала, что Камил убил все, о чем она мечтала, потратил деньги, отложенные на мебель, залез в долги, чтобы купить этот автомобиль.
А папа радовался и смеялся. Он смеялся, а мне хотелось плакать, кричать, реветь… Вот когда ты открылся, Камил Цоуфал, сегодня ты показал, как ты нас ценишь, и меня, и Дитунку. Перечеркнул все, что я намалевала здесь голубыми красками, похоронил все мои надежды о том, что мы сумеем быть счастливы, как девяносто процентов других семей. Я хочу тебе сказать, чтобы ты уехал, провалился вместе со своей колымагой. Иди покажись перед всем Литвиновом, пусть знают все, что ты рвешься наверх с помощью подержанного автомобиля. А вот и мама, тоже изумленная и счастливая, и я просто не имею права лишать их радости… Папа, ты никогда не поймешь, что сегодня я потерпела полное поражение.
Только потом, когда Камил втолкнул ее в дом, горько и бессильно ненавидя его за все, Здена дала волю слезам.
Камил пытался что-то объяснить, доказывал, что в Обрницах им не обойтись без машины, спорил или только хотел спорить, но Здена оставалась глуха к этому каскаду просьб, призывов и обещаний.
Как ты не понимаешь, Камил, ведь это конец, конец, и уготовил его ты сам. Хочешь иметь свою особую жизнь, мы же тебе только мешаем. Ты лжешь самому себе, что любишь нас, что мы тебе нужны, лжешь, потому что ты слабак и боишься остаться один, но придет время, я скажу тебе это вслух, и ждать тебе недолго, потому что ты сам хлопочешь о том, чтобы это произошло скорее…
В понедельник утром Здена проснулась, когда не было еще пяти. Камил крепко спал. Еще вчера хвастливо уверял, что будет нас каждое утро отвозить в ясли.
— Ведь это наша машина, я купил ее не для себя одного, — патетически бил он себя в грудь.
А самоотверженность свою явно проспал.
Было непривычно светло. Дни становились длиннее. Вершины Крушных гор тонули в золотистой дымке. В горах уже взошло солнце. Там день начинается раньше, подумала Здена, сворачивая около аптеки в Замецкий парк.
В яслях еще никого не было. По лестнице моталась уборщица. У нее были красные заспанные глаза.
Здена потихоньку раздела Дитунку, сложила ее вещи в шкафчик с желтым цыпленком на дверце и, затаив испуг, позвонила. А вдруг она начнет плакать? Ведь не была здесь больше месяца.
— А, боже мой, Дитунка, какая ты стала большая! И как загорела! — заулыбалась молоденькая сестричка, и Дита сама протянула к ней ручки. — Деточка ты моя, мы тут без тебя соскучились, — продолжала сестра с необычной участливостью. — Похоже, деревня пошла ей на пользу. Наверно, там было много солнца?