В прихожей они столкнулись с уходившим дедушкой Цоуфалом.
— Идете посмотреть на демонстрацию? — улыбнувшись, спросил он, однако улыбка не помогла ему скрыть смущение.
А где же наш папа, дедушка Цоуфал?
— Идем, сегодня там наверняка интересно.
— И я уже должен уходить. У Колдома мы собираем макеты машин. — Как бы прося извинения, он развел руками, погладил Дитунку, подмигнул Здене и, даже не вызвав лифта, помчался с двенадцатого этажа вниз по лестнице.
Ободренная его дружеским участием, Здена вошла на кухню, где, нацепив на нос очки, дремала бабушка. Даже на демонстрацию не пошла, чтобы в полдень блеснуть праздничным обедом, подумала Здена, вынула из буфета бананы, апельсины, печенье, наполнила термос чаем и сложила все в сумку. Сегодня мы долго не придем.
— Разве Дита не позавтракает дома? — внезапно стряхнув с себя дремоту, удивилась Цоуфалова.
Когда долго живешь с людьми, которых не так уж обожаешь, достаточно искорки, чтоб ни с того ни с сего вспыхнул пожар.
— Обедать дома она тоже не будет! — отрезала Здена и, противно первоначальному плану, прихватила с собой еще коробку болгарских консервов.
Уже открывая дверь в прихожую, она услышала, как об игелитовую клеенку шлепнула плотная обложка журнала и прогрохотал отодвигаемый стул.
— Тебе что, трудно сказать по крайней мере, куда вы отправляетесь? А если вернется Камил? Не станет же он разыскивать вас по всему городу?
Здена обернулась. Воинственно настроенная Цоуфалова, в голубой пижаме, стояла готовая наброситься на нее. Олицетворение справедливости.
— Не беспокойтесь, Камил не придет, мы с Дитой вообще его больше не интересуем. И не притворяйтесь, пожалуйста, будто вам об этом ничего не известно, когда тут есть и ваша заслуга.
К своему удивлению, Здена внешне держалась спокойно. И все потому, что эту враждебно настроенную к ней женщину теперь открыто могла уличить во лжи.
— Здена, если ты к своему доктору, то знай… больше ты сюда не возвращайся, знай, никогда больше, никогда…
Цоуфалова задыхалась, открывая и закрывая рот, с напряжением ловя воздух и грозно выпучивая глаза.
Слепая несправедливость возмутила Здену. О том, что Камил вторую ночь не ночует дома, ни звука. Камил в этом доме — табу.
— Если бы все было так несложно, поверьте, я больше не мозолила бы вам глаза. Но долго так продолжаться не будет…
Она подождала, не намерена ли Цоуфалова выложить чего-нибудь еще — Здена не желала покидать поле боя первой, — но та, повалившись грудью на стол, все трясла головой и причитала. Сама напросилась, успокоила Здена свою совесть и тихо ушла.
Только на празднично разукрашенной улице ее охватила тоска. События последних дней, сознание полной безысходности, ссоры, обиды, утрата выпестованных ею представлений о простом человеческом счастье — все, сомкнувшись, накатило на нее мощной волной подавленности и депрессии.
Разве так я представляла себе свою жизнь? — твердила она, проезжая с коляской мимо ликующих демонстрантов, родителей с детьми, мимо людей, более или менее довольных своей судьбой, имевших дом, квартиру, любовь и определенное взаимопонимание, если они вместе вышли встречать праздник. Так нельзя, нельзя! Она тряхнула головой, вспомнив, что Камил теперь делает деньги где-то на даче, а она идет к чужому мужчине за любовью и утешением. Перед тем как въехать в Замецкий парк, Здена и Дитунка встретили молодых супругов с девчушкой, в руках которой трепыхался огромный красный воздушный шар, и Здена уже не могла сдержать рыданий; отвернувшись, она почти бегом припустила в парк.
Павел стоял недалеко от яслей — ну быстрее, быстрее к нему, укрыться от любопытных взглядов и выплакать свое горе.
— Что случилось? — участливо спросил он.
Она не ответила. Не могла. По этим признакам педагоги у нас в институте определяли депрессию… Уткнуться лицом в борт Павлова пиджака и плакать, плакать, не замечая идущих мимо, ничего не понимающих зевак, плакать, сознавая, что все разбито и это конец.
— Камил тебя чем-то обидел? — снова переспросил Павел, и в его тоне послышалась угроза.
— Да нет, — выдохнула она и, внезапно осознав, что ведет себя, совсем как глупенькая девчонка, успокоилась. Что же, собственно, случилось? Она так и не смогла бы сказать, потому что сама этого не понимала.