— Больше я к ним не вернусь…
Легонько отстранив Здену, Павел заглянул ей в глаза.
— Пошли ко мне. Тебе необходимо немного прийти в себя. — А туда, — он махнул рукой в сторону высотных зданий у леса, — туда ты можешь не возвращаться.
— А как же они? — переспросила она, потому что представление о том, что можно так просто уйти из дому, пугало ее.
— Переберемся куда-нибудь. Я понимаю, здесь тебе не хотелось бы оставаться. Да и мне тоже.
Схватив одной рукой ручку коляски, другую он предложил Здене.
— Идем.
По обезлюдевшим тротуарам мы шагали на Осаду, а демонстранты запрудили площадь Мира, откуда доносились аплодисменты и возгласы ликования; мы шли не торопясь, втроем, чуть ли не одни в опустелом городе. Дитунка, Павел и я. Наверное, это называется вероломством, но Камил сам себя предал, осиротил сам себя, погнавшись за деньгами, на которые с такой легкостью променял нас, он осиротел, потому что не желал понять, что нам нужна его любовь.
Со дня свадьбы я впервые в квартире чужого мужчины, подумала Здена, пока Павел, отперев дверь, относил Дитунку в кухню. Но Павел, собственно, давно уж не чужой… Павел — мужчина, с которым я не побоялась бы начать совместную жизнь.
Квартира была невелика — кухонька и две комнаты метров по двенадцати, — такие выделяли из директорского фонда хоккеистам первой лиги и врачам; она была обставлена мило и со вкусом. Гостиная с обычной секционной мебелью, оклеенная обоями, и спальня хозяина с множеством разнообразных пустячков, с которыми человек никогда не расстается, даже если завершаются определенные периоды его жизни. Учеба, военная служба, практика в больнице и — Литвинов.
Одна стена была сплошь увешана картинами, некоторые из них определенно рисовал сам Павел, наверное, они не отличались совершенством, но были приятны глазу; в центре висел портрет Здены.
Рассматривать мазки, изображающие твое собственное лицо… Здесь мы бы просыпались, а потом целый день вместе вели прием… И для Дитунки пришлось бы выделить местечко.
— Я все облазила у тебя, как сыщик, — улыбнулась Здена, вернувшись в кухню.
— Но это ведь в порядке вещей. Нужно осмотреться в новом доме. — Павел пожал плечами и сунул в вазу несколько березовых веточек.
Здена, рассматривая нежные зеленые листочки, обдумывала произнесенную им фразу. В новом доме. Неужели мы зашли бы так далеко, если бы два года назад Камил мог привести жену в собственную квартиру? Не его вина, что такой возможности у него не было.
Павел истолковал ее пристальный взгляд по-своему.
— Это не я наломал. — Он виновато рассмеялся. — Это грех, но рано утром, когда я стоял у газетного киоска, мне предложила веточки какая-то бабушка. Она уверяла, что поцелуй в первый день мая под распустившейся березкой — порука счастья на целый год.
Его губы были совсем близко. Почти рядом.
— Я люблю тебя, Здена, — громко произнес он, потому что говорить шепотом не умел. — Очень люблю.
С улицы донеслись удары колокола. В торжественной тишине праздничного города они звучали, словно куранты. Разнося перезвоны меж домами, эхо играло ими, как искусный музыкант. Здена насчитала десять ударов.
И выскользнула из его объятий.
— Нужно накормить Дитунку завтраком.
В тот день у них было ночное дежурство. Они знали о нем давно, график составлялся поквартально, и все же, когда о дежурстве заходила речь, оба вроде и огорчались: работать на праздник! А сегодня даже обрадовались. Дежурство отдаляло, а значит, и снимало естественную неловкость Здены, которой предстояло впервые ночью остаться в квартире Павла.
К вечеру Диту отвезли в ясли, работавшие круглосуточно, а в начале седьмого приняли смену.
Дежурство проходило спокойно. Несколько случаев повышения температуры, желудочные колики после неумеренных лакомств и праздничного обжорства, и только дважды вахтерша привела нарушителей порядка на экспертизу — проверить содержание алкоголя. Оба деликвента хватили изрядно, и Здена, проведя анализ, заколебалась, говорить вахтерше правду или нет. Подобный проступок грозил тяжелыми последствиями. Прогул, потеря премии, сокращение отпуска. Суровое наказание. А может, эта парочка пила, чтоб заглушить боль. В состоянии безысходности или затяжного кризиса, подумалось ей. Но даже в подобном случае она не могла отягощать свою совесть ложью. Там, за воротами, действовал невероятно сложный и тонкий механизм, управлявший сотнями тысяч людей и аппаратов. Что, если один из этих пьяниц заснет у своего пульта? Ведь если нетрезвый водитель садится за руль, недалеко и до преступления.