Неожиданно её озарило: вот она — возможность выплеснуть бурлящую в крови магию. Как только раздался грохот и в небе расцвели гигантские цветы фейерверка, Дуня выпустила из обеих рук дюжину огненных шаров. Долетев до искр в небе, шарики рассыпались, на несколько мгновений превратившись в сердечки, бабочки, цветы.
Гости восприняли необычные фигурки в небе, как задуманные, раздались восторженные крики и аплодисменты. Догадаться о том, чьих рук это дело могли, пожалуй, лишь папенька, братья и Глаша. Но первый оживлённо о чём-то разговаривал с градоначальником, последняя крепко спала, утомлённая за день, а братьям даже в голову не могло прийти, что у новобрачной в первую ночь останется время на всякие фокусы с магией.
Дуня закрыла окно, обернулась. Её немного удивило, что Платон крепко спит, и даже громкие хлопки петард его не потревожили. «Разбудить, что ли?» — подумала Дуня, но как-то вяло. После выплеска магии на неё навалилась усталость. Почувствовав, что в комнате похолодало, она подкинула дров в камин, не магией, а обычно — руками. После чего забралась под бочок к мужу, успела подумать, что вдвоём спать теплее, и погрузилась в сон с чувством исполненного долга.
Утром в гостевом особняке появились ряженые. Заслышав шум в вестибюле, Дуня, а за ней и Платон, поспешили туда. Они уже оделись, чтобы вернуться к гостям, для продолжения свадебного торжества.
Желающих выступить ряжеными набралось немало. Невестой нарядился младший брат Михайлы Петровича, нацепивший на голову вместо фаты занавеску, прикрывший ею же бороду и натянувший бальное платье, трещавшее на нём по швам. Женихом — его жена, подрисовавшая сажей усы, надевшая полосатые штаны, шёлковую рубаху и картуз с цветком над козырьком. Жена Дуниного дяди, дочь зажиточного аптекаря, в своё время не побоялась связать судьбу с бывшим крепостным, и нисколько не прогадала.
Их сопровождала толпа лже-цыган в ярких нарядах. Среди них обнаружились Глаша, невероятно красивая, с распущенными волосами, в пёстрой кофте и куче пышных юбок, с монистами на груди и крупными серьгами-кольцами в ушах, и братья Дуни в алых, подпоясанных кушаками, рубашках, чёрных штанах, заправленных в сапоги, и лихо сдвинутых картузах. Между взрослыми сновали «цыганята» — двоюродные братья и сёстры Дуни и детвора соседей.
Поначалу ряженые покричали «Горько» для подставных жениха и невесты. «Жених», доходящий ростом до плеча «невесте», старательно понижал голос, восклицая:
— Щас я тебя поцалую!
После того, как они трижды звонко поцеловались, все обратили внимание на новобрачных. Может, одежда ряженых и была фальшивой, но гитары и бубны оказались вполне настоящими. Под их сопровождение ряженые затянули песню:
— Мы поём припев любимый
И вино течёт рекой.
Мы приехали к любимой Авдотье Михалне дорогой.
Откуда-то, словно из воздуха появился поднос, со стоящими на нём двумя бокалами с вином, а хор продолжил:
— Выпьем мы за Дуню, выпьем за Платона,
Свет ещё не видел красивого такого.
Пей до дна, пей до дна, пей до дна!
Дуня переглянулась с мужем, подмигнула тому, и первой подняла бокал. Настоящей паре тоже прокричали «горько», после чего вся толпа, захватив новобрачных, направилась к особняку Михайлы Петровича, где их уже поджидали богато накрытые столы. Шли под задорную цыганскую музыку, пританцовывая и напевая. Платон немного приотстал, разговаривая с братьями молодой жены. Саму Дуню утащила Глаша, взяла за руку и произнесла:
— Ай, красивая, позолоти ручку, я тебе погадаю. — Не дожидаясь ответа, она повернула руку Дуни ладонью вверх и певуче сказала: — Ой вижу, вижу! Ждёт тебя дорожка дальняя, с мужем молодым, с подругой верною, со свекровкой надменною.
— Угадала, ромалэ, — в тон ответила Дуня.
Глаша, не удержав любопытства, склонилась к уху подруги и спросила:
— Как он, Дунюшка, муж твой?
Дуня обернулась, посмотрела на Платона, улыбнулась озорно, лишь после этого ответила:
— Не орёл.
Глаша залилась краской от смущения и подружки захихикали. Идущий сзади Платон заметил эти перешептывания и приосанился, гордо выпятив грудь. Уверен был, что жена молодая его восхваляет. Зря что ли маменька с тётушками столько раз ему повторяли, что он, Платоша, всех остальных лучше и краше.