Маменька Платона всё больше молчала, на невесту, поджав губы, поглядывала. Вид имела скорбный: мол от нужды великой неровню в семью берём. Ну, тут она ошибалась — не они брали, а их имя да титул купец-миллионщик покупал для дочери любимой. Тётушки Платоновы потихоньку обстановку оглядывали, с неприкрытой завистью. Все три дамы с удовольствием бы к чему-нибудь придрались, а не к чему оказалось. Посуда по этикету расставлена, блюда лучшими поварами приготовлены, лакеи, словно солдаты перед парадом, вымуштрованы. Сами хозяева с иголочки по последней моде одеты.
Михайла Петрович и его братья вести себя умели безукоризненно. Хоть в детстве и байстрюками в отцовском имении бегали, а нанимал им сановник-отец гувернёров и учителей. Это, когда без чужих семьями собирались, могли и барыню станцевать, и семечки полузгать, и орехи каблуками подавить, и частушки с матерком попеть. Но нынче не до частушек было, подготовка к свадебке — дело серьёзное.
Один Платон был весел, беспечен. Договор брачный, почти не читая, подписал. Его даже пункт, по которому жена всеми капиталами в приданое полученными самолично распоряжаться будет, не смутил. Он, как многие записные красавцы, уверен был, что жена все желания исполнять с радостью будет из благодарности, он-то граф, а она всего лишь дочь купеческая, да из любви. Платоша и представить не мог, что кто-то перед его красой да обаянием устоит. К тому же его внешность Дунина в заблуждение ввела. Девица нежная, хрупкая, с волосами русыми вьющимися, глазами голубыми, как озёра, бровями писанными, ресницами густыми, губами алыми, ямочками на щёчках. Агнец безвинный, беззащитный, не иначе. Услышь такое определение преподаватели из института благородных девиц, где Дуня обучение проходила, до колик бы смеялись.
Венчание наметили на следующей неделе в воскресенье провести в Церкви Ильи Пророка, что напротив особняка стоит. А чтоб кумушки не судачили по поводу столь скорой свадьбы, решили всем сказать, что помолвку молодые год назад заключили, но в тайне держали, чтоб не сглазить. А ещё Михайла Петрович, заметивший, как будущая свекровь и её сёстры на Дуню смотрят, намекнул недвусмысленно, что отныне их благосостояние, наряды новые, к примеру, целиком от Дуни зависит. Тётушки сразу прониклись, они при сестре приживалками жили, да и маменька Платона задумалась. Во всяком случае, больше зверем на невестку не смотрела.
После приёма время колесом завертелось-закрутилось, вперёд покатилось. В примерках платья подвенечного и прочих нарядов, Дуне и с женихом видеться недосуг было. Раз только и выбрались в саду общественном прогуляться. И то, в сопровождении Глаши, чтоб приличия соблюсти.
Поначалу-то Дуня намеревалась верхом отправиться, ахалтекинца, ей дядей подаренного, выгулять. Михайла Петрович не позволил, в дверях конюшни встал.
— Не серчай, сударушка, но пока жениху тебя с рук на руки не сдам, никаких скачек и походов на крышу не позволю. Не хватало, чтобы невеста до алтаря с ногой сломанной, в лубок закованной, прыгала, — заявил он.
— Михайла Петрович, так под платьем пышным и видно не будет, ежели, что случись. Тьфу-тьфу, чтоб не накликать, — вступилась за подругу Глаша.
Михайла Петрович посмотрел на воспитанницу, словно ни разу не видел до того.
— Глафира, вот от тебя такого легкомыслия не ожидал, — сказал он.
Про себя же отметил, что воспитанница тоже повзрослела, как и дочь. Из пигалицы тощенькой, какой он её из приюта забрал, в красавицу превратилась. Михайла Петрович вспомнил невольно, что сам он ещё в силе, всего третий год, как пятый десяток разменял. Да себя же мысленно и одёрнул: «Нечего мне, чёрту старому, на девиц юных заглядываться. Давно вдовствую, постоянной женской ласки не вижу, вот и лезет в голову невесть что». Он так растерялся, даже не удивился тому, что дочь спорить не стала, и, подхватив подругу под руку, обратно в особняк повела, костюмы для верховой езды на платья прогулочные менять. А спорить Дуня не стала, потому что папенька о крыше упомянул. Получается, знает об их вылазке, и надо бежать с его глаз долой, пока нотаций читать не начал.
Потому-то и поехали на прогулку в экипаже. Кучер остановился неподалёку от ворот. Платон галантно помог спутницам выйти, в чём-чём, а в хороших манерах ему было не отказать. Втроём они принялись чинно прохаживаться по дорожкам, раскланиваясь со знакомыми. Сзади раздался топот копыт. Дуня обернулась с чувством лёгкой зависти, и остановилась. К ним подъезжал Алексей Соколкин. Немного не доезжая, гусар спрыгнул с коня, поведя того в поводу. Он раскланялся с барышнями, кивнул Платону, затем сказал ему: