Глаша сунула в руки подруги монографию Николая Николаевича, ставшую их настольной книгой в последнее время. Дуня полистала, но даже любимая магия на этот раз не смогла её отвлечь.
— Странно, чувствую себя, как барышня перед первым свиданием. Глупо как, — поделилась она с подругой.
— Просто свиданий у нас, почитай, вовсе не было, вот и волнуешься, — ответила Глаша. — Не считать же ту прогулку втроём в парке перед свадебкой твоей.
— Переодеваться не буду, — твёрдо сказала Дуня, убеждая больше себя, чем подругу.
— Во всех ты, Дунюшка, нарядах хороша, — сказала Глаша. Говорилось, конечно, по-другому, но Глаша вовремя вспомнила, что душенькой Дуню называл Платон и заменила это слово на имя. Чтобы отвлечь подругу, она тихонько пропела: — Не шей ты мне, матушка, красный сарафан. Не входи, родимая, попусту в изъян.
Дуня встала с лавки, отложив книгу.
— Пойдём со мной, — попросила она.
Глаша тоже встала, но направилась к окну, а не двери. Там громко сказала:
— Ты одна сходи, а мы с Демьяном на улице подождём. Правда, Демьян?
— Угу, — раздался снаружи сонный голос прикорнувшего на лавке под окнами светёлки ординарца.
Лазарет располагался неподалёку от штаба, в поселении все избы находились рядом. Дуня, отгоняя неуместное, по её мнению, волнение, взбежала на крыльцо и вошла внутрь. Глаша и Демьян присели на лавочку у стены.
Внутри изба оказалась просторной. Угол для особого раненого был отгорожен плотной занавеской, на сей раз отдёрнутой. Койки и лавки в лазарете пустовали, всех легко раненых Ворожея и её помощники давно подлечили. Алексей Соколкин полулежал на нескольких подушках и смотрел в потолок. Гладко выбритый, с влажными после мытья, вьющимися русыми волосами, в простой полотняной рубахе и штанах он показался Дуне не менее привлекательным, чем тогда, когда гарцевал под окнами папенькиного особняка.
Алексей, почувствовав чужое присутствие, повернулся. Синие глаза изумлённо распахнулись. Он попытался вскочить, но Дуня быстро подошла и воскликнула:
— Нет, нет! Не вставайте, рано ещё!
Её голос окончательно убедил Алексея, что Дуня — не плод его воображения.
— Авдотья Михайловна? Вы? Но как здесь оказались?
— Имение у меня неподалёку. Лыково-Покровское, — неопределённо сказала Дуня, присаживаясь на скамейку рядом с койкой, немного сдвинув вычищенную и сложенную гусарскую форму.
— Простите, вылетело из головы, что вы теперь Лыкова. Платон тоже здесь? Хотя даже не знаю, где это самое здесь. Мне сказали, что я в лесу, в отряде какой-то матушки. Из местных слова не вытянешь, дикие, как язычники, — произнёс Алексей.
Дуня хихикнула совсем по-девичьи и ответила:
— Так они и есть язычники. Война их и нас, православных, в одном месте собрала. Платон в столице, так вышло, — произнесла Дуня последнюю фразу с нажимом, чтобы расспросов избежать. Стыдно было в мужниной трусости признаваться. Да и честь рода беречь стоило.
Алексей понял, дальше расспрашивать не стал.
— Язычники, значит. Тогда всё на место становится. Со мной лишь их старшая разговаривала.
— Ворожея, — подсказала Дуня.
— Ворожея, — повторил Алексей, не сводя с Дуни восторженного взгляда. — Она мне сказала, что этой их матушке и её подруге я жизнью обязан, у французов отбили, да у смерти из лап вырвали, рану залечив.
— О себе, значит, умолчала, а ведь её заклятья целебные тоже помогли не мало, — сказала Дуня.
В лазарет ворвалась Стеша с воплем:
— Матушка барыня, там лазутчики вернулись!
Следом зашли Демьян с Глашей.
— Хозяйка, простите, не удержал стрекозу, — повинился Демьян.
Глаша же, слегка склонив голову, произнесла:
— Доброго здоровьица, господин поручик.
— Ой! — вскрикнула Стеша, только заметившая, что раненый очнулся. Она покраснела и спряталась за широкую спину Демьяна.
Алексей машинально кивнул в ответ, да так и застыл, он испытал второе за день потрясение.
— Ступайте в штаб, собирайте командиров, я чуть позже подойду, — распорядилась Дуня уже привычным властным тоном.
Троицу нарушителей как ветром сдуло.
— Авдотья Михайловна… вы… — протянул Алексей и замер, не в силах продолжить от удивления. Уж очень разительным оказалось преображение из нежной прелестной Дунюшки — как он про себя её называл — в несгибаемую Орлеанскую деву.
Дуня поднялась со скамьи и ответила:
— Да, Алексей. Я и есть та самая Матушка барыня. Командую народным отрядом. Глафира в моих заместителях. Вынуждена вас оставить. Завтра обязательно навещу. Ворожею слушайтесь, она по лечению здесь главная.