Каждое утро Алексей просыпался с намерением поговорить с Дуней, но после занятий с командирами, не решался её остановить. Накатывали сомнения, а не показалось ли ему, что Дуня тоже испытывает к нему чувства. А если это просто симпатия или, того хуже, жалость? Решился накануне отъезда.
— Авдотья Михайловна, позвольте кое-что у вас спросить, — обратился он к Дуне, когда «ученики» направились к выходу.
— Идите, — отпустила остальных Дуня, вернулась от двери и присела на скамью около кровати.
Алексей напротив встал и произнёс с волнением:
— Авдотья Михайловна, Дунюшка! Я тебя больше жизни…
— Нет! — воскликнула Дуня, вскакивая и выставляя вперёд руку, как бы защищаясь. — Не нужно, Алёшенька. Не мучай ни себя, ни меня.
— Скажи, любишь ли? — спросил Алексей.
— А хоть и люблю, я жена чужая. Другому слово дадено. А у нас, Матвеевских, слово алмаза твёрже, — ответила Дуня.
— Дай хоть надежду, после войны к разговору этому вернуться, — попросил Алексей.
Дуня отрицательно помотала головой и выскочила из лазарета. Алексей присел на место, где она сидела. Из всего сказанного усвоил лишь то, что Дуня тоже его любит.
Ранним утром в воскресенье провожать Алексея вышли Ворожея, Дуня и Глаша с Демьяном, остальные накануне простились. Проводник держал под уздцы двух лошадей, ожидая в лесу за калиткой в частоколе. Поклонившись на прощание, Алексей сделал шаг по направлению к калитке, но резко развернулся. Сгрёб в охапку Дуню и припал к её губам в поцелуе. Дуня обвила его шею руками. И таким отчаянно-горьким получился тот поцелуй, что Глаша заплакала, уткнувшись в кафтан верному ординарцу. Демьян тяжко вздохнул, даже Ворожея, уж на что крепка, утёрла глаза краешком платка. Алексей, отпустив Дуню, зашагал к проводнику. Неизвестно откуда появившаяся помощница Ворожеи закрыла калитку за его спиной.
В тот же день лазутчики принесли весть, что Чёрный колдун вернулся.
Глава тридцатая. Ловушка
Недолго Дуне пришлось печалиться после ухода Алексея, вновь дела насущные над делами сердечными верх взяли. Принесённые Евсейкой и дедом новости заставили срочно собрать в штабной избе всех командиров и Ворожею.
— Колдун-то ещё вчерась в имение заявился, а армия евойная… — начал рассказывать дед, но был перебит Евсейкой.
— Корпус, дедка, — исправил внук.
— Да хрен редьки не слаще, — отмахнулся дед, — так вот, корпус-то на прежнем месте лагерем стал, в паре вёрст от имения твоего, матушка барыня. И вот что скажу, знатно их наши солдатушки потрепали. Вполовину убавили.
— Мы с дедкой издали из леска смотрели. Я на дуб залазил, — сообщил Евсейка.
— Опять всю рубаху ободрал, — пожаловался дед.
— Зато теперь за нищего вернее сойду, — огрызнулся Евсейка.
— Хорош языками трепать, по делу сказывайте, — одёрнула деда с внуком Аграфена.
— Так мы, крёстная, по делу, — сказал Евсейка, а старик, только что журивший внука, ему поддакнул.
— Потрепали, это хорошо, — протянул Тихон, — только боюсь, злые сейчас французы, как волки голодные. Нам надобно с оглядкой действовать.
— Правда твоя, — закивал дед. — Истинно как волки по округе шастают, как будто ищут кого. Вон мужики с Алексеевки к родне ездили, так их остановили, всю телегу перетрясли, только опосля отпустили.
— Знамо, кого ищут, — протянул Оська с усмешкой.
Все посмотрели на Дуню, она тоже усмехнулась и сказала:
— Не по душе пришлись Чёрному колдуну наши подарочки, да за смерть племянника расплатиться, небось, хочет. Прав Тихон, нужно осторожность проявлять. Евсейка, чтоб пистоль с собой боле не таскал. А лучше сдай вон Аграфене на хранение.
— Не отдам, — ответил мальчишка, насупившись. — Трофей это. Самолично у пьяного егеря французского стянул. Стешке оставлять буду, как на дело пойду.
Аграфена лишь руками всплеснула, но Дуня кивнула, соглашаясь. Неожиданно для всех заговорила Ворожея, обычно она на собраниях молчала.