Авдотья
Вечерело. Закат-художник небрежною кистью размазал по небу бордовые подтеки. Деревня устало зевала под стрекот полей, кутаясь в темное покрывало ночи. Забрехали собаки, лениво, больше для порядку, отрабатывая хозяйский харч.
Кузнец Митяй воровато оглянулся, осторожно приоткрыл калитку и юркнул меж клубничных гряд к солдатке Авдотье. Забрали давнехонько ее мужа – и ни вестей, ни известий. Как в воду канул.
Авдотья же румяна, в бедрах широка, глазами озорна – стынет баба. Стынет, стынет кровушка – больно смотреть. Больно и жадно смотреть на такую вот красотищу. Уж как она раскачивает задом, неся коромысло – мужики пускают слюни и кряхтят, цокают вслед. Идет павой, а зад переваливается, играет – туда-сюда. Плавают два холма под юбкой, перекатываются, притягивая охочие взгляды.
Митяй подкрался к избе. Он торопливо забарабанил в окошко, мысленно благодаря акацию, акацию-помощницу, густыми ветками спрятавшую его здоровенную спину от случайных взглядов. Желтая, в полоску, занавеска дернулась. Дородное тело солдатки закрыло проем окошка. Две дыни важно и грузно качнулись, заставив Митяя облизнуться.
- Прости господи – тать какой?
- Авдотьюшка, - пропел ласково Митяй, - тати разве стучаться?
- Уйди, душегуб, - сердито гавкнула она. – Ты хуже разбойника. Те хоть ограбят – а ты в смертный грех вводишь.
- Дак разве ж енто грех? Коли два человека согреют друг дружку теплом и лаской.
- Змий, как есть змий. И уж на язык востер, - в больших глазах Авдотьи заплескалась истома. Ее арбузные груди заходили, заволновались, словно меха в родной кузне. Она заколебалась.
- Пусти, зазнобушка. Уж как я скучал по твоей мохнатой красотульке, по твоим пребелым сисцам. Мочи моей нетушки.
- Стыда в тебе нетушки, изверг, - запыхтевшая Авдотья лязгнула засовом. – Тебе одному держать ответ за наши прелюбодейства.
- И сдержу! – Рявкнул кузнец. – Сдержу. Да за твою необъятную жопоньку молочную, за бедра мясистые хоть на плаху пойду.
- Ох, - осоловевшая Авдотья валится на кровать. – Ох, как речи твои сладки. За то и люблю, подлеца.
Мозолистая рука Митяя ныряет под исподнее молодухи, шарит в кучерявом подсолнухе, спрятанном внизу живота, путаясь в густых завитушках.
Авдотья мечется, наливаясь жаром, растрепав по подушке волосы. Митяй тискает бедра, утопая пальцами в киселе кожи; вторая лапа тянется к одной из дынь, вывалившихся с сорочки. Шар послушно сжимается в лапе, плющась – Авдотья глухо мычит. Кузнец крякнул, скинул портки.
Солдатка замерла в ожидании. Сейчас Митяй двинет здоровенноей елдой, тычась в бедра, подбираясь к срамному – и Авдотья блаженно прикрыла глаза. Она раздвигает ноги, чтоб неловкий кузнец поскорее пробрался и попал, куда надо. До чего ж неуклюжий!
Миг – и она ощутит, как теплый баклажан нырнет в истосковавшийся погреб. Нырнет, толкаясь, сминая все на своем пути; большой и раздутый, как спелый боровик. И пойдет, пойдет, пойдет, даря молодке радость статью и норовом. Сначала помалу, потом расходясь, как рысак-трехлетка.
И Авдотья заквохчет курочкой, и затрясутся студнем бедра под взопревшим Митяем. И захлопает пузо, и будет расти погребок, наливаясь соком. И станет там скользко и жарко, и баклажан внутри запляшет свободней, и потекут ручьи талой водой. А кузнец будет макать и макать свой натруженный баклажан в разговевшую обессиленную молодку; и съедут в сторону переполненные разросшиеся дыни, готовые лопнуть, свиснув тюками. И заполнит ее всю изнутри, забив нору. И Авдотья, теряя сознание, забормочет:
- Токмо не в меня, токмо…
И непослушный Митяй, рыча недовольно, вытащит из болота елду и окатит Авдотью ушатом закваски, стреляя всполохом куда попало. И разбросает хлопья по белому пузу-пашне. И Авдотья будет лежать, истерзанная, затыканная, счастливая, под дождем смачных лепешек – Митяй хрюкнет последний раз и стихнет.
- Ох-хо-хошеньки, - залепечет молодка, - ох-хо-хошеньки..
- Да уж, - буркнет он.
- Как продрал-то, родименький, как продрал. Думала – окочурюсь, - она погладила могучую, вздымающуюся грудь кузнеца.
- Да уж – могем, - самодовольно усмехнулся кузнец. – У тебя сальца не найдется – дюже сил поубавилось. Да и чарку бы.. А то и пару.
- Будет. Милый. Все будет – дай только в себя прийти. Уж больно стоптал меня – кости прямо трещали. Хорошо-то как, - она потянулась.
- А пускать не хотела, - укорил Митяй.
- Буде тебе, - она ластится.
- Повечеряю – еще стопчу, - стиснул лапами в объятиях. Баклажан Митяя, опавший и сморщенный, вздремнул на бедре хозяина.
- Да ну тебя, - радостная Авдотья, переминаясь, гусыней потопала на кухню. – Ишь, чего удумал. – Она озорно бросила взгляд через покатое плечо, повела…