Ночь, черная ночь, прохладой окутавшая все – и нет ее мягше и волшебней. Ветер ласково гладит степную траву. Спит деревня. Тихо. Лишь у Авдотьюшки свет.
Она, раскрасневшаяся, несет снедь в кровать. С миски свисает лучок; в другой руке – чарка.
- Ай, ай – кого нечистый принес? – Миска стукнула об пол. Митяй гневно дернулся, потом вспомнил, что не у себя – и юркнул под одеяло.
- Я, Авдотья Пантелеевна, я…
- Гринька, сукин сын! Ты чего шляешься, людей пугаешь? – Авдотья вскипела.
Щуплый пастушонок Гриня смотрит через окно, как на чудо.
- Авдотья Пантелеевна, сохну по вам. Снитесь мне, покоя из-за вас лишился.
Молодка усмехнулась:
- Разума ты лишился, лепеха коровья. Кышь отсель, пока я Сивого с цепи не спустила. Ой – насмешил.
- Зря вы так, Авдотья Пантелеевна, - засопел Гриня. – Я к вам с чистым сердцем, а вы…
- Ой, не могу. Рожу бы лучше вымыл да вырос. Зеленый еще.
Гриня всхлипнул:
- А вот возьму и вырасту! И побольше вашего кузнеца криворожего вырасту.
Митяй под одеялом скрипнул зубами.
- Ах ты щенок! – Взъярилась Авдотья. – При чем тут кузнец?
- Знаю, все про вас знаю! – Звонко выкрикнул Гриня, утирая слезы. – Видел, как в березнике вы терлись, все видел!
- Тише, не ори, полудурошный, - зашипела Авдотья. – Людей разбудишь.
- И пусть! Сейчас пойду к нему и все выложу! Все-е-е..
- Гринечка, сынку, - ласково проворковала Авдотья, - успокойся. Шабутной ты дюже – вот и померещилось тебе.
- Ага, как же, - каркнул Гриня. – Пока в его наглые глаза не плюну – не успокоюсь.
Одеяло шевельнулось. Косматая голова Митяя вылезла – Авдотья цыкнула через плечо. Голова неохотно пропала.
- Дык он же тебя пришибет, - Авдотья осмотрелась. Вроде тихо – только собака забрехала, за ней – другая.
- И пусть, пусть! Раз вы со мной так – мне все нипочем! – Шальные глаза олуха пугают Авдотью.
- Зайди, Гринечка, зайди. Да на тебе лица нет.
С-под одеяла сверкнул глаз Митяя. И солдатке кажется – в том глазу собрались все черти Тамбовской губернии. Она беззвучно грозится глазу и машет рукой. Глаз. Вспыхнув, исчез.
- Вот баламут! Ну разве ж так можно? – Ласково гладила Гриню по голове Авдтоья.
Гладила, прижимая к мягкой груди – пастушонок прилип, как теленок. И пахнет как от округлого тела молодки – терпко, забористо, ядристо. И чувствует пастушонок жар, и млеет, шмыгая носом.
- Какая вы теплая, Авдотья Пантелеевна. И красивая.
Молодка поперхнулась.
- А кузнеца я все равно смордую. Вырасту – и смордую. Гоните от себя эту подлюку.
- Чегой-то? – Авдотья напряглась.
- Он ко всем бабам липнет, - затараторил Гриня. – В позапрошлом месяце Аленку лапал. Я сам видел.
- Да ты шо, - Авдотья зыркнула на кровать.
- А год обрат к Ефросинье все бегал по зиме.
- Это к слабоумной? Вдове печника?
- Не ведаю, слабоумна ли. А что дергались, прилипши к друг дружке, хрюкая голые, как две свиньи – вот вам крест. Сам видал. Рожи у обоих красные, глаза выпучены – раки раками. Мы грибочки тамушки собирали. Слышим – стоны. Ну и глянул я в баньку-то.
- Та-а-ак, - Авдотья сжала губы. – Вот ведь правда кака подлюка.
- Что вы, Авдотья Пантелеевна, сволочь последняя. А еще…
- Ты вот что, Гринь. Ты это…в самом деле, сходи-ка к дому этого паршивца да покричи про него. Только про меня – ни слова. Усек?
- Все сделаю, все. – Брови Грини сурово нахмурились. – Только дайте раз поцеловать..
- Да на здоровье, - махнула рукой Авдотья. – От меня не убудет.
Гриня, скинув картуз, впился в щеку; с сорочки Авдотьи некстати выпала грудь. Свалилась Грине под нос. Его губы неловко тянутся к вымени.
- Э-э-э, - Авдотья спрятала сиську. – Не балуй.
- Все исполню! – Блестят глаза пастуха.- Все-е-е..
- Иди, иди, малой…
- Ой, там кто-то шастает…
- Кто? – Авдотья прищурилась в темень окошка. – Векша, бог ты мой.
- Это кто?
- Кто. Кто – муж мой, Векшенька. Ну все – порешит нас всех туточки. Сигай под кровать – быстро.
- Что, куда, пошто… - заметался Гриня. В дверь забарабанили.
- А ты чего развалился, ирод! – Пнула Авдотья кровать. – Мигом оба под нее.
Вылез с-под одеяла Митяй – и пастушок отшатнулся. Грине нестерпимо захотелось в лопухи, по большому.
- Быстро! – Шикнула Авдотья; они червями поползли под кровать.
- Попался, сученыш, - горячо зашептал Митяй в ухо Грине. – Погоди – я те лапки-то все повыдерну.
Гриня от страху тресканул.
- Фу, - отвернулся кузнец. – А давеча смелый был, хорохорился. Ладнесь – потом потолкуем.
Шаги, тяжелые – и крик Авдотьи:
- Векшенька, Векша, родимый! Уж не чаяла, не гадала…Да как же это?
- Так, Авдотьюшка, так. В плену был, бежал. Вот, подивись, за геройство дали.
- Свят, свят, свят – как я измучилась, извелась. Ой, голова моя кругом. Векшенька, пойдем с дому, сад посмотрим. Душно что-то.
- Ты и правда, жинка, рехнулась. Ночь на дворе. Да и я, - он щипнул ее за бок, - не сад смотреть, чай, торопился.
Стукнул приклад, свалилась шинель. Хитро прищуриваясь, закручивая ус, надвигался Векша на жинку, растопырив геройские ручищи. Авдотья заметалась:
- Обожди, Векшенька, обожди. Сперва чарочку-то, с дорожки?
- Опосля…
- Ой, устала я что-то.
- В койку – марш, - гаркнул Векша. – Устала она. Делов-то тебе – бедра в стороны разметать. Ух, моя мясистенькая.
Жалобно скрипнула кровать. Бравый солдатушка Векша колет усами дыни, лапой шаря по бедрам. Авдотья застыла. Нехитрый бабий разум сломался от череды событий.
- Ну, покажь свою красу – я ей друга поднесу.
У Грини свело живот – из-под кровати раздался треск.
- Это что такое? – Векша прислушался.
- Кот, родненький, кот. Ты давай дальше.
Солдат как по маслу влетает в скользкий окоп; крякает, наяривая. Снова белые дыни Авдотьи трясутся, снова она взопрела. Снова из-под кровати треск, еще и еще. Пальцы Митяя сомкнулись на горле пастушонка – ничего не помогает.
- Чертов кот! – Ругнулся солдат. – Завтра же выкину с дома.
- Верно, любый, верно, - лопотала жинка, ни жива, ни мертва. – Как споймаешь – гони чертяку.
- Эх, берегись, - Векша пошел в атаку. Затыканная Авдотья вот-вот рехнется.
- Залп! – Заревел Векша, Митяй с Гриней вздрогнули. – Э-э-эх..
Тишина. Замерли под кроватью, лишилась чувств Авдотьюшка с разинутым ртом. Только сопит солдат, как загнанная кобыла.
- Авдотья, очнись. Вот баба ранимая.
Он натянул штаны, закурил и пошел в нужник. Две бесшумные тени, крупная и помельче, на цыпочках юркнули через дверь. Раздался крик: - Стой! Стой, стрельну-у-у.
В избу влетел Векша:
- Авдотья, мать твою, вставай!
- А…што….где? – Молодка вертит мутным взглядом.
- Воры, ядрит их налево. Воры! – Загорланил Векша. – Распустились тут без меня, понимаешь. Ну ничего – я порядок быстро наведу.
- Одного-то я проучил, - продолжил Векша. – Плюгавый ушел, а бугаю я вдоль хребта пару раз дрыном попал.
- Так их, татей, так, - бормотала Авдотья. – Поделом сволочам.
- А вот теперь можно и чарку, - хлопнул в ладоши Векша.
- И мне неси, любый, - устало шепнула Авдотья.