Гефсиманский сад
Он, запирая дверь за нею, досадовал, что провела его, как глупого послушника, воспользовалась случаем, знала, что он не скажет ни слова, чтоб не разбудить храпящего через три двери стражника. И сделала, что захотела. «Блудница! Совратительница! – ругался в мыслях Д,Яблос, идя к себе. – Ну, ничего, сочтёмся! Такой тебе допрос устрою завтра! Сама во всём покаешься!»
А в сердце разбился будто холодный, острый камень, плавились осколки в горячей крови, растекались по венам, наполняя жизнью тело. Столь яркой, бурной, что всё вокруг переменилось. Уют привычной кельи вдруг стал подобен склепу: тесному и душно-затхлому. Сутана алая, висевшая на ширме, смотрелась вымоченной в крови, как одеянье палача. И тонкий абрис Христа, раскинувшего руки на распятии, не благоговение внушал, но ужас бесплодным мученичеством. Он на Голгофу взошёл ради людей, желая мир очистить от греха, а мир остался прежним, купался с наслажденьем в грязи невежества и злобы!
«Зачем Ты отдал Себя на муки, Господь мой?! – Хавьеро Д,Яблос снял со стены распятие, всмотрелся жадно в безмолвный лик Великого Страдальца. – Во имя Твоей жертвы моё служение, вся моя жизнь! Сказал Ты, умирая на кресте, чтобы Отец Твой простил им, что творят, ибо не ведают! Я так же должен простить Летицию во имя милосердия и человеколюбия? Но я запутался, мне трудно разобраться, кто она: мученица или преступница, посланница Твоя или лукавого? Господь мой! Укажи мне верный путь! Открой глаза! За что такое тяжкое мне испытанье Ты посылаешь, Боже?»
Впервые молитва не успокоила сумятицу в сознании. Впервые он не понимал, куда идти, что делать. Не осознал, как ноги его вынесли за стены, в подножии которых терновник дикий рос. Великий инквизитор пошёл вдоль линии кустов колючих, остановился, взглянул на небо. В необъятной тёмной выси, над самой головой его раскинул крылья Лебедь, свободно над тюрьмой сияя.
Долго стоял Хавьеро Д,Яблос, смотрел на звёзд скопление, дышал размеренно горячим воздухом, пропитанным густым цветочным, перечным, фруктовым ароматом. И вроде упорядочились мысли, точнее, он оставил всё управить провиденью Божьему, сомненья отпустил.
Он обошёл тюрьму и, завернув за угол, на задний двор войдя, услышал чистый звонкий голос, что пел хорал Пречистой Матери:
- Мне однажды грустно стало,
В храм вошёл я и увидел:
На иконе Дева плачет,
Будто кто её обидел...
Бесстрастное орудие Господне, железный в крепости обетов, несокрушимой веры, великий инквизитор застыл на месте, весь в слух оборотился. С глубоким трепетом, с неизъяснимою любовью лилась в пространство песня сквозь серую твердыню камня тюремных мшелых стен. Для песни нет преград!
- Аве Мария! Я пред тобой стою!
Аве Мария! Что же со мною?
Он бы из тысячи узнал высокий этот голос, полный юной страсти! Такая песня льётся, когда душа поёт, когда слова рождаются из сердца и отдаются таким же пламенным сердцам, не на потеху, не на продажу, не для похвалы.
- Что за чудо? Что за диво?
Мне Мадонна улыбнулась!
И в глазах её печальных
Чувство радости проснулось!
Он снова очутился там, в миланском храме Сан-Готтардо, он перед Ней стоял в купели света, что лил цветным потоком с витражного окна, он простирал к Ней руки, и на ладонях отражались отблески зелёных, красных, синих стёкол. Он глаз не отводил от Её лика, молил: «Мадонна! Матерь Мира! Даруй мне мудрость! Даруй покой! Благослови!»
На что Она его благословила? Какой он должен подвиг понести? Ужели этот? Чтоб слушая её, опять Её увидеть?
- Аве Мария! Я пред тобой стою!
Аве Мария! Что же со мною?
«Продлись же вечность хоть ещё на миг! Мадонна, о, Мадонна! Моя Мария! Летиция! Я пред тобой стою!»
- Что я вижу? Что я слышу?
Будто в храме мрак растаял!
И сказала мне Святая:
«Ты влюблён! Я это знаю...»
Великому инквизитору казалось, что сами небеса исторгли это откровение с сияньем звёзд.
- Заткнись, блаженная! – раздался грозный окрик.
Дежурный стражник, червь земной, снял наважденье, и хрипло выдохнул Хавьеро Д,Яблос, очнувшись от чудесных грёз, вернувшись в жестокий мир.
- Распелась! – рявкнул стражник. – Всю тюрьму перебудила!
- Летиция! – Верховного сорвался голос, стоном прозвучал глухим.
- Ты здесь что делаешь, ваше святейшество? – хрустальною росой в ответ её пролилось удивленье. – Ты почему не спишь?
- Ты почему не спишь? – он овладел собою и говорил с привычной властною насмешкой. – Забыла, что в тюрьме, а не на цирковых подмостках?
- Дозвольте петь ей, ваша милость! – смиренно просипел разбойник, что ожидал на каторгу обоза. – Я в пении её увидел Деву Пресвятую! Такое утешенье ниспосылает голос этой женщины!
- Я тебе сейчас такую покажу святую! Дубиной в зубы! – взревел дежурный. – Она вас разбудила, Справедливейший? – спросил он Д,Яблоса. – Дозвольте, я эту ведьму в камеру к громиле посажу? Пусть он её в ответ утешит!
- Не нужно, - отозвался великий инквизитор, - она не будет больше.
- Спокойной ночи, Справедливейший! – был полон её голос благодарности.
И наступила тишина.
Великий инквизитор не ушёл. Не мог уйти. Стоял, смотрела на звёзды, на окно её темницы, молил Создателя, Мадонну о правильном пути. И когда оглохла ночь, онемела, загустела, как в погребе забытое оливковое масло, он пошёл назад, негромко молвив: «Аве Летиция», и еле уловимое до слуха долетело: «Аве ваша милость!»
Конечно же, ему почудилось. Такого не могло быть, чтобы сквозь толщу камня она услышала, как прошептал он её имя. И он не мог услышать её ответ, далёкий, тихий, как дыхание, как взлёт с цветка ночного мотылька.
Прожив за длинный этот день столетие, великий инквизитор вернулся в свою келью, лёг в постель и в первый раз за много лет не стал молиться на грядущий сон.