- А зачем нарисовала? – вскричал в охотничьем запале Кальвадос и рукавом утёр вспотевший лоб. – Кто подсказал тебе? Тот, кому втайне молишься?
- Причём тут Дьявол? – удивилась она. – Что, у меня своей нет головы?
- Допрос здесь я веду! – Великий инквизитор ладонью хлопнул по столу перед помощником. - Замолкни ты уже, затычка! Не суйся и не путай мне порядок! Летиция, - спросил он, - должно быть, ты, не понимая, что творишь, намалевала эту мерзость? Наверное, ты нездоровой оказалась, в рассудке помутнения нарисовала?
- Я в добром разуме, - ответила она спокойно, - что прежде, что сегодня. Спроси хоть лекаря, он скажет.
- Она фиглярка, притворщица, но не безумная, - подтвердил дохтур, что оба дня внимательнейшим образом следил за обвиняемой и сегодня впервые объявил весомый свой вердикт.
- Но как же, - поднял палец вверх великий инквизитор, - может благонравная и ревностная католичка, в здравости рассудка пребывая, испакостить себя печатью Дьявола?
- Ради забавы, - тяжеловесным обвинением упало объясненье лекаря, - она смеётся над церковью святой, над праведным судом, над всеми нами!
- Нет, - сделав над собой усилие, натянуто Верховный улыбнулся, - необходимо дух иметь железный и ум немалый, чтобы вызов бросить закону и порядку. Куда ей, скоморошице площадной? Она глупа и может лишь толпе кривляться на потеху!
- Спа-си-ибо, Справедливейший! – Летиция с издёвкой поклонилась. – Уважил добрым словом!
- Да заткнись ты! – отмахнулся он. – Когда спрошу, тогда и будешь говорить!
- Ваше святейшество, она прекрасно знает, что творит, - не сомневался лекарь, - я допускаю, что она не молится лукавому, но Бога в её сердце тоже нет. Её Господь – она сама, что хочет, то и делает!
- Вот это верно! – кивнула Летиция.
- Рот закрой! – прикрикнул на неё великий инквизитор. – Точно не безумная она? – Он впился кинжальным взглядом лекарю в лицо.
- Готов покляться на святом писании! – уверил врачеватель.
- Это же костёр... – бледнея, медленно сказал Верховный. – Если это правда! Летиция! Что ты молчишь?
- Ты сам велел заткнуться! – буркнула она.
- Ты не нарочно ведь себя изрисовала! Не нарочно? Ответь! – воскликнул он, и в голосе – ведь ей не показалось – мольба послышалась.
- Я что, по-твоему, лунатила, когда подобрала зелёные орехи, когда в тюрьме с них выдавила сок, когда взяла соломинку и рисовала ею? – снизошла она до объяснений.
Или не видела, как тщится он направить её ответы на безопасный путь, или видеть не хотела, что он спасти её пытается от страшной смерти? Или, что достовернее, достоинство и убеждения дороже жизни были для неё!
- Она, ваше святейшество, подтверждает свою осознанность, когда... – но не закончил фразу каталонский инквизитор.
- Подтверждаю, - с ледяным спокойствием ответила Летиция, - писарь, пиши. Я устала жить средь дураков и злобных трусов. Не помню восемь лет с того момента, как мой отец ушёл к Создателю, чтоб говорила с умным человеком. Встречаю лишь баранью тупость, готовность верить любому вздору, зависть к чужим плодам, если крупнее уродились, будь то груши или дети. Когда солдаты, пьяные от моего вина, везли меня в тюрьму, то всю дорогу воздыхали, что ведьма я, что отдалась нечистому, он обучил меня такому фокусу... Когда в телегу ветер сдул зелёные орехи, пришло мне в голову нарисовать их соком дьявольские знаки на своём теле.
Из глотки младшего помощника рванулся вопль торжества:
- Она призналась!
- Я ждала, - добавила Летиция с усмешкой горькой, - умных речей и справедливого суда. Не думала, что так легко поверить могут не невежды, а учёные мужи страшилкам глупым. В наш прогрессивный век! В эпоху Возрождения! Со мною говорил великий инквизитор Каталонии, с глазу на глаз, без чужих ушей. О мире, Боге, о людских пороках. Но я узнала, что подал об уходе он прошенье Папе Пресвятейшему, лишь тогда, когда меня перевозили в Сарагосу. И я не отвечаю за действия его святейшества! Решение принимал он сам.
- Записано, - фальцетом пискнул писарь.
- Так для чего рисунки? – Великий инквизитор арагонский вперёд подался, застывшие уголья глаз сощурив, в упор смотрел на пленницу. – Ты заигралась? Как ребёнок глупый?
- Ребёнок? – Потемнели её глаза, как в грозовую ночь оливы листья, из зелёных почти что стали чёрными. – Я не ребёнок давно! И не играла, ваша милость! – ударила словами, как кнутом. - Я хотела увидеть, кто на земле Испании во имя Господа творит священный суд! Увидела! Глупцы! И трусы, боящиеся правды, задыхающиеся в старых догмах! Замшелые во зле и тлеющие в стенах тюремных склепов! Я вам смеюсь в лицо!
Писарь прорвал пером пергамент, забрызгал кляксами, спеша записать её бесстрашную и безрассудную хулу.
- Смеёшься? – разомкнув бледные губы, беззвучно переспросил великий инквизитор.
- Смеюсь! – Она не отводила взор. – Вы так смешны, церковные паяцы! Готовы жизни лишить всякого, кто любит жизнь, кто ничего дурного никому не сделал, как я! Своею шуткой я призывала вас задуматься о том, как закоснели вы в своём невежестве, прикрытом верой!
- Довольно! – голос Верховного обрёл привычное звучание. – Я обвиняю тебя, Летиция Чавес, в поношении на Бога и Святую Церковь, в смертном грехе гордыни, что отвращает навеки человека от Господа!
- Ты? – рассмеялась с изумлением она. – Ты меня в гордыне обвиняешь? Ты решаешь за Господа, должна я жить иль умереть, но это я живу в грехе гордыни? Опомнись!
- А так же в осквернении тела своего – Божьего храма - мерзкими рисунками! – не меняясь в лице, закончил великий инквизитор.
- Моё тело – моё лишь дело! – презрением была полна её усмешка.
- И твой язык – твой враг! – с ледяной надменностью парировал великий инквизитор.
- Костёр? – В глазах её зелёное металось пламя, что жгло сильнее, чем искупленья праведный огонь.
- Костёр! – ответил он. – Но если ты покаешься...
- Ты ничего не понял, - протянула она с тихим сожаленьем, - с меня достаточно! Последние часы я не хочу потратить на беседу с тупицей! Казнь завтра?
- Если бы! – вздохнул помощник инквизитора.
- Как только подпишет его высокопреосвященство твой смертный приговор! – в словах Верховного не промелькнуло ни искры человеческого, будто два клинка звенели мёрзлой сталью, когда он говорил.
- После тебя? – вдруг надломился голос Летиции. – Когда подпишешь ты?
Он едва кивнул.
- Я должна покаяться! – воскликнула она. – Я не права! Всяк может ошибиться!
- В чём не права? – Хавьеро Д,Яблос вскочил из-за стола.
- В том, что к умным тебя причислила! – Наотмашь захлестнула она признаньем. – Что человека в тебе увидела! Мне показалось! Не разглядела от жары и от усталости!
- Увести! – Великий махнул небрежно красным рукавом. – А ты что тискаешь пергамент? – на писаря прикрикнул. – Приговор готов? Давай на подпись!
Выходя из зала, она услышала, как скрипнуло его перо в витиеватом росчерке под её смертью, и мягко оттиснулась печать с крестом господним на каплю воска.
Каталонцы поставили свои корючки в протоколе, в приказе расписались, и младший инквизитор тоже старательно, любовно подпись вывел.
- Я прикажу немедленно доставить дело в Мадрид его высокопреосвященству! – Он сорвался с места.
- Да хоть и сам сгоняй! – насмешливо напутствовал великий инквизитор. – А то покоя тебе не будет, если осужденная час лишний проживёт!