Мария Магдалена
Стемнело, а лампада, что дал ей инквизитор прошлой ночью, забытой в прежней камере осталась, да всё равно закончилось в ней масло. Серп месяца светил в окно, и духота дневная рассеивалась в южной ночи. Летиция лежала на соломе, смотрела на звезду в квадратике решётки. Она устала, день так долго длился, немало в нем случилось потрясений. Утих, сомкнул глаза безумный мир, и узница заснула под молчаливым светом звёздной колыбельной.
Тьму коридора тюремного разрезал красный луч, и пламя факела скользнуло вдоль стены, взлетел рукав сутаны, прикрыл огонь, чтобы не разбудить храпящего охранника. Намоченная жиром тряпка прошлась по ржавым петлям, их смазав щедро, затем отверстие в замке, и ключ бесшумно повернулся, не скрипнула, открывшись, дверь.
Летиция спала, укрытая косынкой, уже запачканной, не белой. Великий инквизитор повесил в петлю на стене горевший факел, присел тихонько рядом, наклонился и долго любовался её лицом, потом, бессильный искушенье побороть, коснулся кончиками пальцев её щеки, почувствовал податливость и мягкость, отвёл с лица каштановую прядь волос, дотронулся до жилки на тонкой шее.
Летиция, хрупкий стебелёк, но сколько силы, жажды жизни в ней! Под ветром гнётся до земли, но не ломается, и, выпрямившись, снова встречает новый день, и к солнцу тянет руки-лепестки. Так просто обратить этот цветок щепоткой пепла! Он тяжело вздохнул, он принял страшное решенье, но у него есть завтрашний весь день. И эта ночь. И следующая, что последней станет, ночь тоже есть.
Задумавшись, он не заметил, как пальцы нежно гладят её лицо. Она во сне вздохнула прерывисто, перехватила его руку, к своей щеке прижала, пробормотала: «Мне огонь не страшен, если душа согрелась в нём!» Великий инквизитор от боли задохнулся, в грудь точно кол осиновый вошёл, какой вбивают в трупы колдунов. Он думал то же, то же чувствовал! Он замер, боясь пошевелиться, слушая в висках биенье пульса, ощущая на руке тепло её ладони, а под рукой тепло её щеки. И вдруг она проснулась, распахнула омут зелёных глаз, и он упал в него и не хотел выныривать.
Но водоём её очей не ждал утопленника, что тайком явился под покровом синих крыл ночных, и изумрудная волна на берег выбросила, в реальный мир вернув сердитыми словами:
- Чего припёрся, ваша милость? Ты что, теперь сюда по два раза за ночь таскаться станешь?
- Да сколько тех ночей осталось! – напомнил тихо он. – Уж потерпи, всё скоро кончится.
- Ох, твоя правда. - Она зевнула, посмотрела на его руку, что в своей руке держала, и отпустила. - Говори, - велела, - я слушаю.
- Я у тебя забыл святую воду и кропило, - улыбаясь, он сообщил, - вот и пришёл забрать.
- А пораньше не мог прийти? Край надо среди ночи?
- Да всё дела...
- О, понимаю, то допрос, то пытки, то костры, - фыркнула она с издёвкой, - так забирай свои святыни и проваливай. Я спать хочу.
Он продолжал сидеть, молчать, смотреть. Она во вздохом встала, глотнула воды из кринки, что стояла на полу, взяла оставленный у двери сосуд серебряный с водой святой, кропило, шагнула, в руки подала ему:
- Вот. Дверь вон там. Спокойной ночи.
- Летиция! Такое чувство, что мы с тобой застыли над бездонной пропастью! – рванулось из груди Великого.
- Да потерпи ещё денёк! – утешила она. - Столкнёшь, забудешь!
- Откуда же в тебе такая сила? – Он взял её за плечи, всмотрелся в крыжовенную зелень глаз. – Ты не боишься смерти на костре?
- Руки убери! – она потребовала. – И при себе держи! Что распустил? То лезешь целоваться!
- Так это я же долг тебе отдал! – напомнил инквизитор.
- А я тебе не ссуживала! Я бескорыстно вчера тебя поцеловала! – она ответила с обезоруживающею прямотой.
- О, как мы друг без друга раньше жили? – Великий привлёк её к себе и крепко обнял, гладя по плечам, по волосам рассыпавшимся.