Мытарь Матфей
Хереса в кузню отвели, а Кальвадос догнал начальника и робко предложил:
- Пойдёмте, погуляем в город, ваша милость? Ещё ведь рано приступать к делам.
- Что, брат мой, тошно? – понимающе кивнул великий инквизитор.
- Не по себе, - признал помощник, - будто бы мы с вами неправедное совершили, эту ведьму, Летицию, к костру приговорив.
- Ты сомневаешься? – с холодною усмешкой Верховный уточнил.
- Да вроде бы всё верно, хула на Господа, гордыня несусветная! А всё-таки...
- А всё-таки, брат мой Кальвадос, жалко, правда? – Начальник легонько сжал его плечо. – То слабый человек в тебе звучит. Что так естественно, но для суда, увы, помеха. Пойдём, пройдёмся. К вечеру, должно, приказ прибудет с подписью его преосвященства, тогда назавтра состоится казнь.
- Она по глупости ведь на рожон полезла, - осмелился сказать Кальвадос.
- Костёр священной инквизиции отлично лечит от любой амбиции! – напомнил наставительно Верховный.
Усильем воли подавив тяжёлый вздох, пошёл помощник следом за начальником, завидуя безмерно его стойкости и думая, что вдруг сумела упросить Мария кардинала, что вдруг отменит смертный приговор. В его сознании сломалось что-то, и понял он, что больше не хочет никого судить, не хочет ничьих казней.
Он не забыл: лукавый прикинуться способен чистейшим ангелом и искушать невинным обликом. Но был уверен, что не с Дьяволом сейчас ведёт в душе борьбу, а с совестью свою. И кажется, что проиграл ей.
В молчании они прошлись по улице пустой. Присели на каменные ступени крыльца большого дома. Мимо нищенка брела с младенцем на руках, и младший инквизитор догнал её и отдал всё, что в тощем кошельке лежало. Начальник не спросил, с чего такое великодушие, не кинул привычную остроту. Он был своими занят мыслями, своей борьбой, свой крест на плечи поднимал. Но бессознательно тянуло их вместе быть, душевный ад объединял.
К полудню жара такой невыносимой стала, что разошлись по кельям. Дел новых не было, и оба, ночь не спавшие, упали на постели и уснули мёртвым сном.
Под вечер из Мадрида посыльный прибыл, привёз подписанный приказ и прение от кардинала, в котором пенял он арагонских псов Господних, что план по ведьмам выполняют плохо, что надобно позорче быть, присматриваться к пастве, не пропускать отступников.
Великий инквизитор долго сидел, смотрел на подпись и печать, потом поднялся, приказ свернул и в камеру пошёл к приговорённой.
Исповедальня
Его помощник, испросив посыльного, а не встречал ли он женщину по имени Мария и, получив ответ, что нет, не видел, в часовню потащился, ища в молитве утешения.
Летиция, которой выдали ещё с утра лохань с водой и даже утирку с гребнем, успела вымыться, кофтёнку и косынку простирнуть и на нагретых камнях в темнице просушить, днём поспала, баланды похлебала да завела концерт соседям-заключённым, как обещала накануне.
- Мне не до сна, палач придёт на рассвете! – горланила она в окно. – И звук шагов за дверью бьёт, словно нож!
Но в клетку входит не гонец верной смерти,
А в рясе чёрной святая ложь!
Под эти-то крамольные слова к ней в камеру вошёл великий инквизитор.
- Допой! – Махнул рукой и на солому сел. – Пусть публика дослушает!
- Вот вечно ты не вовремя! – с досадой буркнула она и продолжала:
-Святой отец принёс во тьму слово божье
И вечной жизни мне сулил чудеса,
«Ты смертник и вернуться к Богу ты должен, -
Шептал священник и лгал в глаза. -
Кайся, сын, земная жизнь - прелюдия к другой,
На стене своей тюрьмы увидишь лик святой!»
Ночь короче дня, день убьёт меня,
Мир иллюзий в нём сгорает.
Ночь короче дня, день убьёт меня,
Всё живое исчезает, как и я.
Исчезает! Как и я!
Она допела до конца и извинилась, что выступление приходится прервать, Верховный, видите ли, исповедовать её желает. Народ сочувственно поохал, выразив надежду ещё свою звезду услышать ближе к ночи.
- А почему живое – нищий заяц? – спросил разбойник, меченый клеймом. - Всё живое - нищий заяц, как и я?
- Не «нищий заяц», а «исчезает». Исчезает, как и я, - певица пояснила и посетовала: - Что за публика? Как будто жопой слушают!
- Да этот малый тугоух, на прошлой каторге отбили, - великий инквизитор сообщил.
- Ну, говори, зануда! – Летиция шагнула от окна и встала у стены напротив ложа. – Ты так ведь не забрал свою святую воду и этот помазок, которым брызжешь! – напомнила. – Уж нынче забери!
Служитель Господа поднялся и вполголоса сказал:
- Там уши вялят все, ты подыграй мне...
- С какой-то радости? – взвилась она. - Я каяться не стану!
- Да я и не надеялся! Когда стемнеет, тебя начальник стражи проведёт ко мне. Сейчас я помолюсь, уйду, а ты поспи, поскольку ночью вряд ли выйдет.
- Как интересно! Что мы делать будем? – Она обрадовалась. – Есть, пить, разврату предаваться?
Хавьеро Д,Яблос выдохнул устало, длинно:
- Последняя, ты понимаешь, ночь, Летиция? Последняя! Когда же перестанешь ты кривляться?
- А что мне, плакать, что ли?
- Ладно, - кивнул он обречённо, - поехали.
- Куда?
- Я отпускаю тебе все прегрешения, Летиция Чавес, вольные и невольные! – громко провозгласил великий инквизитор.
- И себе тоже отпусти! – она велела шёпотом. - Что целоваться лез ко мне, и что намеренья твои столь были твёрды, что я едва рукой коснулась, а уж поняла, и если бы не тот охранник, что пьяным со скамейки шмякнулся...
Хавьеро Д,Яблос сумел серьёзность сохранить и принялся читать распевно «Pater noster». Когда закончил и изрёк:
- Умри же с миром! Amen!
Получил ответ, который слышал весь тюремный двор:
- Да я ещё простыну на твоих похоронах, Великий!
Он хохотал беззвучно, хоть и в голос мог, на фоне сдавленного смеха из соседних камер никто его бы не услышал.
- За что мне столько счастья? – прошептал, когда смог говорить, к ней подошёл, обнял, она ответила, не отстранилась, послушно губы протянула, как для причастия, и он поцеловал её, медлительно, как дорогое вино смакуют, но не дольше, чем можно было бы понять, что задержался не по делу.
- До ночи. - Попрощался и пошёл к двери.
- Сосуд и помазок! – Летиция догнала, отдала. – Во! – Постучала пальцем по лбу. – Память, как у рыбки!