- Всегда так было: кто любил, тот и распял, - напомнил он, и голос снова дрогнул.
- Да я всё понимаю! – Она в глаза ему смотрела, глотала комья его чёрной боли. – Работа клятая, закон неумолимый. Я завтра обрету свободу, а тебе как жить?
- О Боже! Укрепи мой дух! – он к Господу воззвал, а сам к груди её прижал – своё распятие, свою Голгофу. – Учитель! Прости меня! – взмолился, точно так же, как полтора тысячелетия назад просил тот ученик запутавшийся, предавший Пастыря.
- Давно простила. - Она – его Христос, его Мария, его Летиция - взглянула на него с улыбкой. - Не потому, что хуже тебе стократно, ибо прекрасно ведал, что творил. А потому, что Бог – Бог настоящий, он милосердный, не каратель. Он есть любовь.
- Я знаю, Господи! Я знаю, я всё понял!
Он замолчал, оглох от крика собственной души, она ни слова больше не сказала. Потом их руки пальцами сплелись, потом сомкнулись губы, объятья стали горячей, одежда тесной и ненужной.
Потом они кружили в воронке света обнажённых тел, соединились слепо, притянув друг друга, как железный слиток способен молнию в себя принять. Она негромко вскрикнула, почувствовав его огонь внутри себя, и громовой раскат раздался в небе, и отразился эхом от камня древней крепости.
Весь день копилась духота, под вечер набежали облака на небосклон, а к ночи в тучи превратились, грозой прорвались и на измученную жаждой землю обрушились дождём.
Так и великий инквизитор потоком выплеснул всё то, что сдерживал в себе всю жизнь, что прежде страшным грехом считал, который отвратит его от Бога. А вышло всё наоборот, он Господа узрел и понял, очистился, крестившись женским телом, и она, Летиция, его Святая Дева, не в грех упала, а в купель крещенскую.
На жёстком, узком, аскетичном ложе они качались, как в небесной колыбели: смертельные враги, судья и подсудимая, священник и мирянка, два грешника, два мученика, любовники, святые заговорщики.
И в миг, когда из пересохших его губ глухой сорвался стон, а её пальцы, до боли стиснувшие его плечи, разжались, упало медное распятье со стены. И снова грохот грома небо расколол.
Верховный хохотал, свалился на Летицию, перевернулся, за собою потащил её, она на нём теперь лежала и обессиленно стонала, выбрасывая из себя последний смех.
- О, Справедливейший, какой же ты горячий! Как только я жива осталась? Вон небеса трещат по швам, и даже Иисус не выдержал, вместе с крестом свалился! Ты парень с огоньком!
- Да хватит про огонь, Летиция! Давай-ка лучше выпьем! Ты как сама? – Он отстранил её, в глаза, что плавили зелёной топью, с тревогою вгляделся, прядь волос отвёл со лба. - Прости, что сделал больно! – виновато прошептал. - Старался сдерживаться, но...
- Ой, заживёт всё до костра! – Она с кровати встала, он поднялся тоже.
На белой простыне святого ложа алело красное пятно, и снова согнулись в хохоте влюбленные, цепляясь друг за друга, к полу пригибаясь.
- Ох, ваша милость, видел бы сейчас твою кровать Кальвадос! Кого ты тут допрашивал? Откуда столько крови? А инструмент-то как в крови запачкал!
- Всё, хватит ржать! – остановил её великий инквизитор. – Иди сюда, держи кувшин, полей мне. И сама помойся!
Но новое свидетельство греха - вода, порозовевшая от крови, в ней вызвала опять припадок смеха.
Смущённый Д,Яблос, кляня в душе неопытность свою, окно открыл и выплеснул на улицу из таза воду.
- И простыню туда бросай! – Летиция от смеха едва уж говорить могла. – Пусть дождик простирает! Вот сунется на улицу Кальвадос, горшок ночной чтоб вылить, а ему на голову моя утраченная девственность падёт святым покровом!
- Ох, богохульница, язык твой без костей! На вот, беспутная, прикройся, прохладно стало! – Свою сутану он накинул на неё, поддёрнул рукава и на кровать упал в изнеможенье, да разве можно столько хохотать! Ведь сердце лопнет.
- Что тут смешного, сын мой? – Она приподняла сурово бровь. – Я не гожусь в священники? Мне риза не к лицу?
- Святая мать, я грешен, отпусти грехи мне! – Обнажённый Д,Яблос упал пред нею на колени. – Ты только кровью мне не вымажи сутану, - попросил.
- Да унялась уже, - она ответила, - ведь не кинжал же у тебя!
- Да-а-а, - вспомнив «ведьмака» Хереса, протянул Великий и, оглядев себя, воскликнул благодарно: - Спасибо, Господи, что так сработал ладно!
- Вон, посмотри, - она поворотилась, - всё чисто. Да если бы и замарала, на красном всё равно не видно.
- Садись за стол. - Он взял кувшин, разлил вино по кубкам. - Обмоем наше славное грехопаденье!
- Е-ди-ненье! – поправила Летиция. – Любовь – не грех.
Лил дождь на камни серые тюремных стен, ночь грозовая смотрела в щёлку ставен на женщину с зелёными глазами в сутане инквизиторской, на голого священника, - на Еву и Адама, запретного плода вкусивших и пребывающих в Раю.
- Так проще, в одиночку, легче, но это всё не настоящее, - раздумчиво сказал великий инквизитор, - без тебя всё серое вокруг, пустое, безжизненное. За два этих дня, мне кажется, я прожил двадцать лет.
- Тебе не кажется, - Летиция со смаком обгрызла мясо с куриной ножки и бросила на блюдо косточку.
Д,Яблос смотрел, как облизала она пальцы, не с алчностью обжоры, а со здоровым аппетитом растущего ребёнка, оторвала у курицы вторую ножку, сказала:
- Ох, хорошо сидим!
- Ты бы это... сутану запахнула, - попросил он, неловко кашлянув, - а то я на твои гляжу колени голые, на грудь...
Она приподнялась из-за стола, взглянула на него и фыркнула:
- Ну и дела! Прорвало дамбу, Великий? Стоило начать!
- Да я всего-то попросил тебя прикрыться!
- Зачем, когда открыться надо? Эй, Хавьеро! Жизнь как миг! К обеду ложка дорога! – Она вина глотнула, встала, к кровати подошла. – Давай учиться дальше этим премудростям! – сказала. – А то так быстро всё случилось, не поняли же ничего! Как две голодные собаки!
- Теперь уже не будем торопиться, - пообещал он, - только Господа давай поднимем с пола да уберём подальше, чтоб не подсматривал.
Они успели научиться многому за эту грозовую ночь. Они не знали прежде, что собственное имя в устах любимого звучит так музыкально. Они не думали, что слаще самых спелых груш быть могут поцелуи. Что можно у окна стоять босыми и раздетыми, смотреть, как льёт вода с небес, молчать, но слышать перешёптывание душ. Что столько милых слов, забавных шуток придумать может любящее сердце. Что, соединившись, они друг в друга проросли и стали чем-то новым, целым, неделимым.
Что невозможно забыть её улыбку, трепет её тела, в котором так легко он пробудил желание. Легко не потому, что в ней своё взяла природа, не потому, что он умелый опытный любовник, а потому, что сам Господь их создал друг для друга двумя частицами одной головоломки.
Одна лишь ночь, всего одна. А завтра... уже сегодня... им предстоит расстаться навсегда. Через костёр. Огонь возмездия священного суда их разлучит.
С тяжёлым вздохом Д,Яблос отвёл с лица Летиции каштановую прядь волос. Под утро сон её свалил, она уснула, уставшая, счастливая, в его объятиях. Великий инквизитор ловил последние мгновения блаженства, глядел, не мог налюбоваться, касался осторожно кожи шёлковой, слушал спокойное её дыхание.
Ещё минуту. И ещё одну минуту. Последнюю. Ещё секундочку. Да, перед смертью не надышишься. Он разбудил её, целуя спящие ресницы, вдыхая её негу, млея от тепла, обвёл ладонью груди округлую упругость. Рука скользнула ниже. Он обругал себя. Да сколько ж можно! Откуда это всё взялось? Как ненасытный песок дождя всё время жаждет, но сколько бы с небес не лило, а сухости не утолить, так и ему всё мало. Но разве можно насытиться любовью?
Летиция, не открывая глаз, навстречу потянулась, прогнулась томно, сладостно, лениво, не пробудившись полностью ещё, но принимая легко его в себя, как будто так всегда и было.
Потом уж времени совсем не оставалось на разговоры, они оделись молча, быстро, и молча вышли из его кельи, дошли до камеры и так же молча последний раз поцеловались.
Что говорить, когда всё сказано, всё решено, всё сделано.
Как жаль, что ночь короче дня.