Его пытались успокоить. «Альфонс» встал и протянул газетный лист важному толстому господину.
— Вот, смотрите, если не верите!
Толстяк вертел в руках страницу, похоже, не понимая, что это такое.
— У вас в руках, месье, газета голлистов, которую преступная рука вложила в приличное издание.
— Жак! — истеричным голосом взвизгнула дама толстяка. — Сейчас же выброси эту гадость!..
Вконец ошеломленный, тот разжал пальцы. Газета, описав в воздухе пируэт, опустилась у ног капитана Энжелике. Все разговоры разом смолкли, лишь оркестр продолжал невозмутимо играть медленный вальс. Леа едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Она презирала этих людишек, которые минуту назад беспечно улыбались, беседуя с немецкими офицерами, а теперь показали свое истинное лицо, в котором трусость соседствовала с малодушием. Это было омерзительно… Медленно, без сомнения, разыгрывая спектакль перед обеспокоенной публикой, Энжелике подобрал с пола газетный лист.
— «Либерасьон», — громко прочел он вслух.
Затем Энжелике зачитал несколько строк, не обращая внимания на напряженность, установившуюся в зале.
— Оч-чень интересно. Вам знакома эта газета? — спросил он, протягивая лист Мишелю Школьникофф.
Леа даже со своего места видела, как дрожала рука бизнесмена. Музыка стихла.
— Может быть, вы позволите мне, наконец, выпить, — сказала Леа со смехом; ее голос неожиданно громко прозвучал в наступившей тишине.
Все, как ужаленные, резко повернулись в ее сторону. Коринна Люшер весело взглянула на Леа и, расхохотавшись, подняла в ее направлении свой бокал. Леа, кивнув в ответ, гордо подняла свой.
Дерзкая выходка двух молодых женщин разрядила атмосферу: стали слышны смешки и голоса других посетителей ресторана. Энжелике, как хороший актер, присоединился к юным дамам, приподняв свой бокал, к великому облегчению месье Школьникофф.
— Эти юные создания — само очарование! Истинные парижанки, — промолвил капитан СС, скомкав газету.
Франсуа Тавернье с трудом сдерживал смех.
— Это вы сыграли столь скверную шутку с бедным стариканом? — спросил он.
— Не понимаю, о чем вы.
— Вы — маленький монстр, но вы мне нравитесь именно такой. Хотя это и было очень неосторожно с вашей стороны. Хорошо, что так все закончилось. Смотрите, вот ваша икра.
Метрдотель, которому помогали два официанта, с почтением собственноручно подал на стол драгоценные зерна, отливающие стеклянно-серебряным блеском.
Не обращая ни на кого внимания, Леа поглощала икру с видом такой гурманки, что любой другой на месте Тавернье невольно бы смутился. Его же, наоборот, это подтверждение чувственности девушки возбуждало и забавляло.
— Маленькая развратница, — ласково шепнул он, зачерпнув в свою очередь большую ложку икры.
Смысл этого дружеского ворчания не ускользнул от Леа. Ей нравилось то, что каждый ее жест приводил его в волнение, нравился его ироничный тон, с которым Франсуа редко расставался. Рядом с ним она ощущала одновременно и тревогу, и спокойствие, и всегда — свободу. Это, правда, было всего лишь ощущение, не более, но очень сильное. Его соседство скорее пробуждало в ней не сексуальное влечение, а желание быть просто женственной, не являясь объектом для покорения или корыстных побуждений. Он мог все понять, знал лучше ее, что ей в данный момент нужно. У этого непостижимого мужчины был свой особый и, тем не менее, неукоснительный кодекс чести. Леа видела, что он терпим к мнению других, даже если не разделяет его, но при случае всегда мог отстоять свою точку зрения. «В нем нет злобы», — подумала она. И это напомнило ей беседы, происходившие когда-то между ее отцом и дядей Адрианом. Дядя, рассказывая о войне в Испании, говорил: «Я видел столько горя, порожденного ненавистью — как с той, так и с другой стороны, — что сам в свою очередь чуть не стал ее жертвой, возненавидев всех людей. Затем я стал усматривать в их преступлениях печать дьявола и начал их жалеть — палачей и жертв, всех вместе».
На Леа, бывшую тогда еще ребенком, особенное впечатление произвели слова «печать дьявола». Она даже представила этот нестираемый оттиск, который делает людей неисправимо плохими. В характере Франсуа была та же снисходительность разочарованного, что и у доминиканца, снисходительность, с которой она была не согласна. Некоторых людей она иногда хотела бы уничтожить с изощренной жестокостью. Но сейчас, любуясь розовым светом вечерней зари, насытившись вкусной едой и шампанским, она желала жить лишь данным мгновением и хотела, чтобы этот сидящий напротив мужчина обнял ее.