Вначале Леа была шокирована этим соседством, но очень скоро начала ему даже радоваться. С собакой, по крайней мере, не нужно поддерживать беседу, что, увы, приходилось делать с другим соседом по столу, молодым щеголем, который говорил лишь о покрое костюмов, модных брюках и трудностях в раздобывании английских сигарет.
Посаженный слева от хозяйки дома Франсуа Тавернье не спускал с Леа глаз и односложно отвечал Элен Школьникофф, которая в конце концов обратила на это внимание.
— Что это вы, дорогой, так рассеянны сегодня? Не эта ли крошка вскружила вам голову? Она недурна, но ей не хватает истинного изящества.
Последнее замечание вызвало скрытую усмешку на лице собеседника.
— Она еще так молода…
— О, не настолько, — процедила Элен с недовольной миной, повернувшись к соседу справа, генералу Обергу.
Сидевшие за столом говорили лишь о купле-продаже. Здесь предлагали крупные партии любых товаров: медь, свинец, зерно, коньяк, шелка, золото, картины, редкие книги… Так, промышленник из Рубе предлагал поставить хоть завтра пятьдесят тысяч метров высококачественной шерстяной ткани, «как до войны», один бельгиец — сотни метров брезентового полотна, дама из Эльзаса — духи, торговец трикотажными изделиями из Труайе — все виды своей чулочной продукции, «как обычно»; антилец — два вагона швейцарского сыра… Мишель Школьникофф перечислял отели на Лазурном берегу, владельцем которых он стал: «Савой», «Плацца» и «Рюль», «Мартинес», «Бристоль» и «Мажестик» — в Ницце, в Каннах, а уж купленную им прочую недвижимость — виллы, фирмы, заводы — даже не мог упомнить. Он рассказывал о своем замке Эзн-а-Азе в Саон-э-Луар, который недавно был тщательно отреставрирован. Разумеется, его друзья будут там всегда желанными гостями.
Леа, хоть и была большой гурманкой, практически ничего не ела. С возрастающим нетерпением она ждала окончания обеда, что не замедлил отметить ее сосед-пижон.
— Я чувствую, что вы здесь устали. Хотите, отведу вас чуть позже в кабаре, какого вы еще не видели? Согласны?
— Нет, спасибо. На сегодняшний день мне достаточно и этого.
— Понятно. Вы думаете, что там публика, подобная этой. Не бойтесь, ребята там отличные: обаятельные, веселые и молодые. Кому уже за двадцать три, тех просто не пускают. Между прочим, в этом месте всегда есть последние американские пластинки.
— Я думала, они запрещены.
— Запрещены, но мы выкручиваемся. Я поставляю туда и пластинки, и сигареты. У Школьникофф я наверняка встречу кого-нибудь, кто имеет нужный мне товар. А вы чем занимаетесь? Чья вы курочка?
— Моя, — раздался голос за его спиной.
Молодой человек подпрыгнул и поспешно встал.
— Извините, месье, я не знал.
— Пустяки. Вы идете, моя цыпочка?
Леа, покрасневшая и разъяренная, тоже поднялась.
— С какой это радости вы меня так именуете? — прошипела она.
— Почему же вы не дали пощечину этому болвану, когда он назвал вас курочкой?
— Ну… это было для меня такой неожиданностью, что я даже не успела обдумать его слова.
— Что ж, это я виноват. Я совершил ошибку, приведя вас в дом, который посещают такие типы. Извините ради Бога, больше такого не произойдет.
— А я полагала, что мое присутствие было необходимо.
— Ну, не настолько, чтобы вынуждать вас терпеть подобную компанию. Я забываю иногда, что эти люди действительно никого не видят, кроме феноменов, порожденных войной.
— Скажите — то, что я пришла… вам это пригодилось?
— Да. Это совпадает с видами, которые имеет в отношении меня месье Школьникофф. Красивая дама является обязательным атрибутом «делового человека». Впрочем, ничего глупее этого нельзя придумать.
— Мы можем пораньше уйти отсюда?
— Да, после кофе, который подадут в салон. Я скажу, что вам не удалось достать пропуск на комендантский час.
— А они вам поверят?
— Я им уже объяснил, что вы — девушка из хорошей семьи, живущая у своих тетушек, респектабельных старых дев. Им нравится, когда приходит кто-то из приличных людей, это возвышает их в собственных глазах.