— Про войну, разуется. Что там творится?
— Не очень-то хорошо для немцев… — начал Рафаэль.
— Это-то мы знаем, — перебил испанец.
— Да дайте же ему рассказать.
— Чиано постигла участь Муссолини…
— Ура!..
— Де Голль и Черчилль провели в Марракеше переговоры…
— Ура!..
— Союзники высадились в Аншю…
— Ура!..
— Берлин бомбили уже сотни раз…
— Ура!..
— В Колони были произведены массовые казни борцов французского Сопротивления.
После этого сообщения в камере повисла тяжелая ташина.
— Ты позволишь, мы сообщим об этом другим?
Рафаэль взглянул на них с удивлением.
— Хочешь — верь, хочешь — нет, а у нас тут тоже есть свое радио. Оно называется «Радио Решетка».
— А как оно работает?
— Увидишь вечером, когда выключат свет. Все по очереди подходят к открытому окну и слушают. С первого этажа перекликаются со вторым, со второго — с третьим, с третьего — с четвертым. Стены коридора дают превосходный резонанс. Новости, правда, не всегда точные, мы получаем их или от вновь прибывших, или во время редких свиданий с посетителями тех из нас, кто имеет на это право, ну и от товарищей, которые приходят с допросов. Кроме того, у нас бывают еще и концерты!
— Концерты?!
— Ну да. Представь себе, у нас есть даже артисты-профессионалы. Лучше, чем на радио Парижа! Есть певцы — португальцы, поляки, испанцы, чехи, англичане и даже один русский.
— И что, немцы вам это разрешают?
— Видишь ли, они тоже помирают со скуки, как и мы, а музыка их как-то развлекает. Один раз я даже видел сквозь щель в двери, как унтер-офицер из охраны чуть не плакал, слушая Фадо… Правда, пение немедленно прекращается, как только часовой начнет бить сапогом по дверям.
— А много человек дежурит ночью?
— Нет, трое, по одному на каждый этаж, они делают обход всю ночь, и еще унтер-офицер, который сидит за столом как раз напротив нашей двери.
— Ты говорил о свиданиях… Все имеют право на них?
— В принципе, да. По десять минут раз в месяц, в четверг. У вас суд уже был? — спросил врач.
— Нет.
— Тогда вам не разрешат. Свидания — только для осужденных, а подследственным они не положены.
— А как насчет писем?
— Разумеется, через цензуру. Как правило, ты их можешь получать, только отправить свое уже не сможешь. Мне, например, никак не удается послать весточку жене. Она и не знает, жив я или нет.
— Встать! Встать!
Часовой сопровождал свой приказ сильными ударами сапога по низу дверей. Проходя по коридору, он щелкал расположенными снаружи у каждой камеры выключателями. Вделанная в свод потолка электрическая лампочка излучала слабый мерцающий свет. Люди начали подниматься с коек.
Рафаэль распрямил спину. Он дрожал. Его редкие волосы разлохматились.
— Что происходит? — спросил он.
— Пришло время вставать. Поторопись, свет долго гореть не будет.
— Зачем вставать? — снова спросил Рафаэль, почесываясь.
— Чтобы нас допечь. Давай, пошевеливайся!
Маль, бормоча ругательства, поднялся. Все тело ныло.
— Подвинься-ка, надо приготовить койки на ночь.
Подталкиваемый другими, он вместе с ними отошел в угол. В это время Лоик и Деде сдвинули койки и бросили сверху тюфяки, которые были тщательно обернуты одеялами. На полу возле входа они сложили куртки и сверху покрыли их домашними цветастыми одеялами, которые, очевидно, принес кто-то из родственников. Пестрый узор одеял резко контрастировал с окружающей обстановкой и казался чем-то чужеродным, выглядел неуместным…
Было слышно, как в коридоре разносят по камерам «вечерний кофе». Лоик, бывший в этот день дежурным, поставил две посудины на порог двери. Все застыли в ожидании, слушая, как унтер-офицер отодвигает три засова и поворачивает ключ. Войдя, немец окинул всех быстрым взглядом и стал проверять, все ли на месте. Часовой указывал рукой на каждого, кого тот называл. Убедившись, что все в наличии, он посторонился, освобождая место для огромного котла, который тащили двое заключенных. Один из них зачерпнул бурду половником и налил в посудину. Его напарник положил во вторую каравай уже нарезанного хлеба. Как только дверь закрылась, все стали протягивать свои кружки Лоику, который их наполнял. Как почти всегда, осталось на добавку. Затем дежурный распределил хлеб, двести граммов на каждого. Это была порция на день. Сокамерники Рафаэля, предварительно покрошив в «кофе» немного хлеба, начали жадно глотать это пойло, которое имело единственное достоинство — оно было горячим. Вкус и запах этой еды показались Рафаэлю отвратительными.