— Что ж, хорошо сказано. Ну, заметил ли ты что-нибудь интересное, пока был здесь?
— Да некоторые факты тебе и самому хорошо известны. Много приторговывают. Благодаря тому, что жандармы смотрят на все сквозь пальцы, посылки и письма приносят в лагерь каждый день. Некоторым заключенным удается даже отлучаться на несколько часов для свидания с женой или подружкой.
— Да, все это я знаю… Тебе не удалось выяснить связи с сетью Сопротивления или присутствие в лагере участников движения?
— Лагерь слишком большой. У меня пока не было возможности зайти во все бараки. Чтобы облегчить задачу, тебе надо принести мне побольше книг. Я буду давать их напрокат, и у меня появится еще один повод побывать во всех помещениях.
— Неплохая идея… Я поговорю с Пуансо. Если он согласится, буду каждую неделю присылать тебе по пачке книжонок.
— Слишком сложные вещи не надо, уровень эрудиции и образованности здесь невысок. Пользуясь случаем, прошу: принеси что-нибудь теплое из одежды и хорошую пару обуви, я околеваю от холода. Немного колбаски, печенья и коньячка тоже не помешает.
— Ха! Дорогой, все это еще надо заслужить. За каждую информацию — какое-нибудь лакомство или теплая вещичка. Так? Или нет?
— Ладно, согласен, согласен. Вы ведь известные жмоты.
— Мы не жмоты, мы просто расчетливы. Навостри уши и открой пошире глаза. В бистро и кафе Бордо ходят слухи, что арестовали важную персону из Сопротивления…
— А кого?
— Кто его знает? Пока повсюду внедрили стукачей, кто-нибудь да принесет хорошую новость.
— Этот, из Сопротивления, кто-то из местных?
— Шефу про это ничего неизвестно, но он так не считает. Потому как если бы это был кто-то из знакомых, вроде святого отца Дельмаса, то на него бы уже давно донесли.
— Вне всякого сомнения.
— Ну ладно, хватит… Мы тут болтаем, а дело стоит. Пока! До скорого! А, чуть не забыл… Даже не знаю, что со мной в последнее время происходит, все вылетает из головы. Усталость, наверное… Помнишь того морячка, что сидел в твоей камере?
— Лоика?
— Ну да… Бедняга, он совсем не сопротивлялся во время допросов… Хлюпик… Через три дня этот болван умер, так и не сказав ни слова. Знаешь, я думаю, что он и не мог сообщить ничего важного… Но ты даже не представляешь, какой гвалт поднялся в форте «А» после его смерти! Они орали во всю глотку. Они орали так, что начальник поставил усиленную охрану. Самых наглых крикунов бросили в карцер. Карцеров, кстати, даже не хватило. Представляю, что было бы, если б они узнали, что Лоика выдал ты… Не хотел бы я тогда оказаться на твоем месте.
Пока Морис Фьо говорил, лицо Рафаэля Маля, казалось, превратилось в маску. Ценой огромных усилий, таких, что он, несмотря на холод, стал абсолютно мокрым от пота, Маль еле сдерживал себя, чтобы не наброситься на этого мерзавца, который как будто только этого и ждал.
— А я не хотел бы оказаться на твоем… — бросил Рафаэль и, повернувшись на каблуках, направился в свой барак.
Днем под страхом наказания запрещалось валяться на койке. Под неодобрительными взглядами своих товарищей по несчастью, одни из которых грелись у печи, а другие играли в карты, сидя на подстилке на полу, Рафаэль прошел к своей койке, улегся и закрыл глаза.
Адриан Дельмас медленно закрыл книгу, которую читал, снял очки, поднялся со стула и, движимый внезапным порывом, направился к Малю.
Рафаэль, ноги которого подергивались от мелких судорог, сжимал руками края кровати. Грудь впала, лицо было мертвенно-бледным с красными пятнами. Доминиканец наклонился пониже.
От лежавшего исходил особый кислый запах, такой же, как от некоторых осужденных на казнь накануне исполнения приговора, — запах страха. Что бы это могло значить?
Что могло угрожать Малю, чтобы он оказался в таком состоянии? За те восемь дней, что они жили вместе в одном бараке, святой отец Адриан ни разу не видел его таким.
— Вам нездоровится?.. Может быть, вам что-нибудь нужно?
Маль отрицательно мотнул головой, на секунду приоткрыв глаза и тотчас закрыв их снова.
Да пошел бы он!.. Еще слово, и он позовет жандарма из охраны и потребует встречи с начальником тюрьмы, чтобы донести на Дельмаса, жизнь и смерть доминиканца зависят от него, Рафаэля. Эти мысли вызвали у Маля легкую эрекцию.