— Все это кажется мне таким далеким… Сейчас я чувствую себя очень старой. И мне страшно… Если бы ты знал, как мне страшно!
— Ты хорошо держишься, — сказал он, привлекая ее к себе. — Ты совсем не изменилась, только стала еще красивее. И еще — твой взгляд… Да, твой взгляд изменился, стал чуть строже и беспокойнее. Тебе нужно вернуться в Монтийяк, бросить все это. Заняться виноградниками и спокойно ждать, когда закончится война.
— Спокойно ждать!.. Мой бедный друг, можно подумать, что ты забыл, в какое время мы живем. Чего ждать? Что они будут продолжать грабить страну, пытать наших друзей, преследовать Лорана и дядю Адриана? Если ничего не делать, они никогда не уйдут. Не могу ждать, я хочу жить, ты слышишь, жить, и не хочу видеть их в нашей стране. После их ухода из Монтийяка мы вместе с Сидони и Руфью сделали генеральную уборку. Ах! Если бы можно было очистить дом огнем! Франсуаза, не понимавшая нас, говорила: «Но у нас же была генеральная уборка весной…» Вначале я сказала себе: надо привыкнуть к их присутствию. Это нормально, мы проиграли войну. Горе побежденным!.. Затем, мало-помалу, разговаривая с Камиллой, слушая радио Лондона и особенно видя, как наши родственники, наши соседи гнут перед ними спину, я начала испытывать чувство стыда. И вот сейчас, когда я думаю о том, что они сделали с Сарой, мне хочется взять в руки оружие и сражаться.
— Это занятие не для женщины.
— Это я уже слышала. Однако женщины уже не раз участвовали в сражениях.
— Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
В дверь постучали. Это была Франсуаза.
— Меня послала за вами тетя Альбертина.
Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты.
— Я должен идти. Передай от меня привет тетушкам. А сейчас оставь меня. Я должен запомнить ту информацию, что дал мне «Троица».
— Поцелуй меня и постарайся время от времени давать о себе знать.
Поцелуй вернул их в лето 1939 года, на террасу Монтийяка, когда вопрос «как бы нам сегодня развлечься?» был для них основным. В объятиях друг друга, погрузившись в свои воспоминания, они не слышали, как открылась дверь и вошел Франсуа Тавернье. Он улыбнулся, увидев обнимающихся друзей, и осторожно вышел.
— Я люблю тебя, Леа.
— Я знаю; люби меня, мне это очень нужно.
— Такая, какой я тебя знаю, ты не должна испытывать недостатка в возлюбленных, начиная с твоего Тавернье.
— Ты не будешь меня ревновать?.. Сейчас совсем не время для этого.
— Ты права. Я, как и Рауль, не могу видеть, как за тобой ухаживает другой мужчина.
— Ты и твой брат всегда были глупыми, — ласково сказала она.
— До свидания, Леа. Будь осторожна.
— До свидания, Жан. Ты тоже будь осторожен.
В последний раз поцеловав его, Леа присоединилась к своей семье. Через десять минут Жан Лефевр покинул дом на Университетской улице.
В маленькой гостиной, где теперь, экономя тепло, обедала вся семья, в ожидании ужина сидели Лиза и Альбертина и слушали шифровки из Лондона:
«Краб скоро навестит змей. Повторяем: краб скоро навестит змей».
«Предавшись мечтам, я медленно шагаю по уединенной тропинке. Повторяем: предавшись мечтам, я медленно шагаю по уединенной тропинке».
«Морис и его друг в добром здравии встретили Новый год и думают о двух мимозах, которые скоро должны расцвести».
— Мы рады за него, — с доброй улыбкой сказала Лиза.
7
Леа была в ярости. Уже больше недели она не получала известий от Франсуа Тавернье. Что сталось с Сарой? Удалось ли Жану добраться до Вандеи? Даже молчание Рафаэля ее беспокоило. Не в силах больше терпеть, она решила отправиться на улицу Соссэ.
Ее молодость и красота заставили принявшего ее немецкого офицера забыть о подозрительности и любопытстве. «Сара Мюльштейн?..» Это имя ему что-то говорило… Ах, да! Это та еврейка, которую привезли раненой… Нет, ее здесь больше нет. Нужно пойти на авеню Анри-Мартен, 101; может быть, там ей смогут помочь. Если она ничего не узнает, то может вернуться, он постарается что-нибудь для нее сделать… Всегда приятно помочь такой симпатичной девушке… Леа поблагодарила его.
На улице она отвязала велосипед и по авеню Мариньи доехала до Елисейских полей. На Рон-Пуан полицейский, сидя в своем стеклянном убежище, окруженный панелями с немецкой сигнализацией, контролировал «движение»: несколько велосипедов, редкие автомобили, спешащие куда-то пешеходы, придерживающие воротники своих слишком легких пальто. Моросил холодный мелкий дождь, и дорога была очень скользкой. В конце авеню на фоне свинцово-серого неба возвышалась Триумфальная арка — смехотворный символ былого величия. Удрученная этим зрелищем, Леа решила поехать другой дорогой и свернула на авеню Монтеня. Дождь все усиливался.