— Но это не основание для того, чтобы принимать Бог знает кого!
— Тише, сейчас слышно немного получше.
«…Огромное число французов, все, кто борются, все, кто сопротивляются, все, кто надеются, а значит вся Франция — с генералом де Голлем; заслугой его, которая отныне войдет в историю, является то, что он не отчаялся, когда все рушилось, и вместе с участниками Сопротивления, которые продолжают стачиваться в сражающейся Франции для священного боя за Свободу, за Родину…»
Помехи вновь заглушили голос Фернана Гренье, Леа опять начала вращать ручку настройки. Эстелла воспользовалась моментом, чтобы сходить за своей настойкой; Альбертина подбросила в камин полено:
— Надо экономить дрова, у нас их почти не осталось.
«…Друзья Франции, ваши страдания ужасны, ваше мужество беспредельно и велики ваши надежды. Вы приветствуете каждую победу Красной Армии, каждый разрушительный налет Королевских ВВС, каждый танк или пушку, выходящие из арсеналов США. Крепитесь! Помогайте друг другу! Продолжайте и усиливайте ваши решительные и героические действия против оккупантов! Пусть дух братства поддерживает ваше мужество!..»
Опять возникли помехи, которые на этот раз окончательно заглушили речь Гренье.
Четыре женщины молча допили настойку и отправились спать.
На следующий день Леа, собираясь на ужин к сестре, одевалась с особой тщательностью. Она надела черное платье из тонкой шерсти с драпировкой и глубоким декольте, подаренное ей Франсуа Тавернье. Это было платье от Жака Фата и стоило, наверное, очень дорого. Леа надевала его впервые. Собрав волосы, она скрепила их заколкой в виде крошечного тамбурина с фиалкой под цвет ее глаз. Шею девушка украсила жемчужным колье — подарком Камиллы, и позаимствовала у Альбертины ее любимую накидку из черно-бурой лисы. Другой подарок Франсуа — чулки со швом плотно облегали ее красивые ноги; черные замшевые туфли на высоких каблуках удлиняли их и делали походку, по собственному выражению Леа, «сногсшибательной». Такого же мнения придерживалась и Лиза, одолжившая ей свою последнюю пару хороших перчаток.
До площади Этуаль Леа доехала на метро.
Едва переступив порог, она возненавидела квартиру на авеню Ваграм. Сестра и Отто Крамер сняли уже меблированную квартиру у известного врача, который парижской атмосфере предпочел воздух Лазурного Берега.
— Наверняка еврей, — сказала о нем Франсуаза.
Это замечание покоробило Леа.
— Это явно не похоже на апартаменты добропорядочных бордоских буржуа, предпочитающих скрывать свое богатство. Здесь же, наоборот, оно выставлено напоказ. Здесь даже слишком много роскоши.
— Я тоже так думаю, — рассмеявшись, сказал Отто Крамер, — но мы очень спешили. Как вы красивы и элегантны! Пойдемте, мы покажем вам детскую, вы увидите, как хорошо устроился там ваш племянник.
Детская оказалась большой и светлой комнатой, где они нашли Фредерика Ханке, который укачивал, пожалуй, слишком сильно, своего крестника, пытаясь унять его крик.
— A-а, теперь вы убедились, что ребенок просто голоден! — носкликнул он при их появлении. — Леа, как я рад вас видеть… Не хотели бы вы использовать свой авторитет крестной?
Леа осторожно взяла малыша и сказала, укладывая его в колыбель:
— А теперь ты будешь послушным и уснешь.
К всеобщему изумлению, ребенок умолк и закрыл глаза.
— Браво! Какой авторитет! Вам стоило бы приходить почаще, поскольку ни мать, ни мы не могли его успокоить, — сказал Отто.
— Мы поговорим об этом позднее… когда он проснется! А сейчас я хочу попросить вас об услуге: мне необходимо поскорее вернуться в Монтийяк, но я не могу отправиться в Бордо, поскольку мой аусвайс просрочен.
Леа протянула Отто карточку с вытисненным на ней гитлеровским орлом, закрывавшим часть ее фотографии.
— Завтра я передам вам новое разрешение. А скоро оно вам вообще не понадобится, поскольку демаркационную линию отменяют в связи с оккупацией южной зоны.
— Я знаю, — сказала Леа печальней, чем ей хотелось.
— О! Извините меня, я огорчил вас. Когда-нибудь ваша страна вновь будет свободной, а наши две нации примирятся и объединятся.
Она не ответила, но немецкие офицеры отчетливо прочитали в ее глазах: «никогда».
Они прошли в столовую, где стоял роскошно накрытый стол.
— Нас будет только четверо?
— Вам это неприятно? Мы подумали, что у вас нет никакого желания оказаться в компании моих соотечественников.
— Благодарю вас, очень приятно, что вы об этом подумали.