— Я скоро вернусь.
Она обеспокоенно приподнялась на подушке: он не должен был оставлять ее одну в этом отвратительном месте, с этой толстой женщиной, внушавшей ей страх.
— Ничего не бойся. Я попробую найти что-нибудь поесть. Это займет десять минут.
Все время, пока он отсутствовал, Леа провела, спрятавшись с головой под одеялом.
— Так ты можешь задохнуться, — сказал Матиас, вернувшись. — Суп ждать не будет, он остынет. Если мадемуазель угодно, кушать подано.
Невероятно! Где он умудрился найти этот столик на колесиках, покрытый белой накрахмаленной скатертью с расставленными на ней серебряными приборами, достойными роскошного отеля? Бутылка «Марго» в ивовой корзинке, рядом еще одна корзинка с четырьмя белыми булочками, холодная курица, салат, шоколадный крем и большая супница, источающая дивный запах туррена в чесноке.
Леа не верила своим глазам! Этот юноша, которого, как ей казалось, она знает как никто другой, удивлял ее с каждым разом все больше. Ну, кто в Бордо, кроме него, мог после начала комендантского часа раздобыть ужин, от которого не отказалась бы любая порядочная женщина довоенной поры?!
— Откуда все это?
— Во всяком случае, не отсюда. У меня есть один приятель, он — повар в близлежащем ресторане. Ешь, не бойся, в этом заведении бывают все сливки городского общества.
— Должно быть, все это ужасно дорого. По-моему, у тебя не было денег?
— Правильно, но зато у меня есть кредит. Прошу к столу. Хватит расспросов, давай ужинать.
Леа проглотила ложку супа и отодвинула тарелку.
— Почему ты уехал в Германию?
— Ты во мне разочаровалась, да? Тебе не нравится, что я встал на сторону сильнейших? Я чувствую и знаю это — с тех пор, как ты вернулась из Парижа, ты избегаешь меня… Воображаешь, что править будут такие, как Лоран д’Аржила и Адриан Дельмас? Ты думаешь, что можно молча позволять коммунистам уничтожать себя?
— Но ни Лоран, ни дядя Адриан не коммунисты…
— Может быть, но те и другие — террористы.
— Ты сошел с ума, бедный мой Матиас… Тебе что — кажется нормальным, когда пытают людей?
— Пытают только еврейскую сволочь.
— Еврейскую сволочь? А Камилла?
— Ей нужно было быть повнимательней и не выходить замуж неизвестно за кого!
— Негодяй!
— Я тебе покажу «негодяй»… Когда-то ты так не говорила.
Он протянул к ней руку.
— Если ты дотронешься до меня, то можешь не появляться в Монтийяке. Никогда!
Матиас побледнел. Теперь перед ним стояла не подруга детства, а хозяйка поместья, где работал он и его отец. Никогда Леа не говорила с ним таким тоном. Работник! Слуга! Вот кем он был для нее. Она отправилась с ним на прогулку, как это делали маркизы и баронессы со своими пажами.
— Ты забываешь, девочка, что «твой» Монтийяк — ничто, и если мы с отцом все бросим, то тебе придется продать его за бесценок.
— То, что ты говоришь, — отвратительно. Я думала, что ты любишь эту землю так же, как и я.
— Нельзя долго любить то, что тебе не принадлежит.
Он схватил Леа за запястья, опрокинул на кровать и уселся ей на ноги, чтобы она не могла сопротивляться. Свободной рукой он расстегнул ширинку.
— Нет, Матиас! Остановись!
— Никогда не поверю, что тебе это уже не нравится!
Он задрал ей подол платья, сорвал трусики. Леа извивалась, выгибалась дугой, плюнула ему в лицо, сжала ноги… Он с размаху ударил ее по лицу. Губы ее покраснели, брызнула кровь. Она закричала… Он навалился на нее и раздвинул ей ноги.
Леа растерянно смотрела на него. Никогда она еще не испытывала такой боли. Ее охватил страх. По щекам текли слезы.
— Перестань, Матиас… Перестань, мне больно.
— Послушай меня внимательно. Прекрати кривляться. У меня есть все, чтобы в любой момент засадить тебя в тюрьму: письма, которые ты передавала, записки, которые ты возила на своем голубом велосипеде… Я все знаю. У меня много друзей в гестапо. Ты у меня в руках, а потому будь посговорчивей. Скоро я опять уеду в Германию, а потом, когда здесь уничтожат всех подонков, я смогу спокойно вернуться, ты выйдешь за меня замуж, и мы станем хозяевами Монтийяка… Я терпелив.
Ища ее губы, он навалился на нее всей своей массой. Леа сжала зубы, дрожа всем телом.
— Я люблю тебя Леа, я люблю тебя…
Он овладел ею…
Через несколько минут он встал. Член его был весь в крови.
Натянув на себя одеяло, Леа лежала, невидяще уставившись в потолок.
Он погладил ее по лицу; она холодно оттолкнула его руку. Он долго, не говоря ни слова, смотрел на нее. Она спала или делала вид, что спит. Он погасил свет.