— Тьфу! Вы что, хотите моей смерти?
Какой смешной! Леа даже начала забывать, что представляет собой Рафаэль Маль.
— Наверное, даже когда вас поведут на расстрел, вы будете продолжать шутить и смешить меня.
Глаза Рафаэля вдруг стали нежными и немного печальными.
— Я никогда не слышал лучшего комплимента себе! Смеяться и шутить перед смертью… Обещаю помнить об этом, подружка. — И, увлекая ее в сторону, он добавил с прежней своей веселостью:
— Не было ли весточки от нашего друга Тавернье? Вот уж воистину загадочная личность. Для одних он — лучший друг немцев, для других — человек из Лондона. А вы что об этом думаете?
— Послушайте, будьте же, наконец, серьезным. Последний раз я видела Франсуа Тавернье, когда была в Париже. С тех пор он исчез. У меня здесь слишком много работы, чтобы интересоваться каким-то авантюристом. Но что с вами?.. Отпустите меня!
— Не принимайте меня за идиота, дорогая! Вы ошибаетесь. Думаете, я не заметил, что он влюблен в вас и что ваши отношения были далеко не платоническими?
— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.
— Вы полагаете, что я забыл ту мерзкую шутку, которую он со мной сыграл?
— Может быть, и так, но он спас вам жизнь.
— Наверное… Но мне не нравится, когда меня спасают таким образом.
— Пойдемте, Рафаэль. Не будьте таким подозрительным.
Сами того не заметив, они удалились от дома и теперь шагали среди виноградников по дороге, ведущей в Бельвю. Остальных не было видно.
Маль остановился и огляделся. Он вдруг показался Леа усталым и постаревшим.
— Как, должно быть, хорошо здесь жить! Мне кажется, эти места способствуют вдохновению! У меня никогда не было такого места, где можно писать и жить в мире с самим собой и окружающей природой. И почему должно было случиться так, что какие-то злые силы подхватили меня и оторвали от моего собственного «я», от созидательного труда? Ведь труд — это все, даже если он не ведет ни к чему. Радость — в самом процессе работы. Увы! У меня не хватает энтузиазма, чтобы стать великим писателем. По большей части писатели — это энтузиасты, поставившие себя на службу равнодушным. Они говорят то, что хотят, они пишут так, как…
Какое отчаяние в голосе этого ничтожного на вид, бесчестного и бессовестного человека! Каждый раз, чувствуя, как он страдает от того, что не стал великим писателем, каким всегда мечтал быть, Леа поневоле испытывала к нему нежность и жалость.
— Посмотрите на эти поля, эти леса! Человек со всеми своими делами и суетой, в конце концов, исчезает, а земля остается прежней, как будто его и не было. Перед лицом Вечности бесполезность человека мне кажется наиболее очевидной. Да, бесполезный и посредственный… Как-нибудь я напишу «Оду посредственности», кажется, я уже говорил вам об этом. Я все время говорю о книгах, которые не написал. Хороший сюжет, правда? А может быть, я напишу антологию ошибок, совершенных человеком. Неисчерпаемый сюжет! Но величие человека в том, что из грязи он может сотворить красоту… Одна из причин, не позволяющих мне верить в Бога, доброго, внимательного, знающего нас во всех деталях, — это я сам. Я говорю себе, что если бы был Бог, то он не допустил бы, чтобы я жил, тем более так, как я живу. Иногда мне кажется, что все мое тело наполнено слезами и мне не хватит глаз, чтобы излить их, и я не знаю, как очиститься…
Он плакал — невыносимое зрелище…
— Вы меня презираете, ведь правда же? Вы совершенно правы. Но вы никогда не сможете презирать меня сильнее, чем я сам… И все-таки это ваше презрение я предпочитаю сочувствию. Ненавижу отвратительную снисходительность сочувствия!.. Вернемся, наши друзья могут подумать, что мы тут что-то замышляем.
— Зачем вы приехали, Рафаэль?
Прежде чем ответить, он вынул из кармана платок и вытер глаза.
— Я уже говорил: мне хотелось вас увидеть.
— Очевидно, есть и другая причина.
— Может быть, кто знает? Что стало с нашей подругой, Сарой?
Леа отпрянула от него.
— Нет!.. Вы неправильно меня поняли. Я здесь совершенно не для того, чтобы выведать что-нибудь о ней. Я спросил просто потому, что очень ее люблю.
— Я ничего о ней не знаю.
— Будем надеяться, что у нее все в порядке. А вы уверены в своем друге, Матиасе Файяре?
«Началось!» — подумала она.
— Не более, чем в вас.
— И вы правы, — не моргнув глазом, сказал он. — Его друзья убеждены, что вы работаете на Сопротивление. Я пытался убедить их в обратном. Думаю, что они мне не поверили.