Однако вскоре Гризельда вернулась, неся в руках охапку хвороста. Не взглянув на Реджинальда, она разложила сушняк и принялась тереть камни, пытаясь высечь искру. Реджинальда немного удивили ее абсолютное игнорирование и холодный взгляд.
— Позволь, я сам разожгу костер, — осторожно попросил он и подошел к разложенному хворосту.
Она молча отодвинулась. Реджинальд на миг сконцентрировался, внимательно глядя на сухие сучья, и они вдруг запылали ярким пламенем.
— Спасибо, — просто обронила Гризельда и протянула руки к огню.
— В чем дело? — в недоумении спросил Реджинальд, усаживаясь рядом с ней и заглядывая в ее лицо. — Это из-за меня, верно?
— Эта ночь была самой большой ошибкой в моей жизни, — произнесла она со всей убежденностью. — Я не понимаю, что на меня нашло вчера. Знаю только, что этого не должно было случиться.
— Все было прекрасно, — возразил Реджинальд.
— Оставим этот разговор, — отрезала Гризельда и резко встала.
Она подошла к единорогу и принялась гладить его по шее, не обращая ни малейшего внимания на Реджинальда.
В дальнейший путь они двинулись в полном молчании; они шли пешком, разделяемые единорогом, и в этой удручающей тишине каждый думал о своем. Цербер бежал впереди них и что-то вынюхивал в воздухе.
— Прости, но я не могу тебя понять, — вдруг нарушил тяжкое молчание Реджинальд.
— Забудь о том, что было между нами, — Гризельда сверкнула на него глазами.
— Ну уж нет, о таком забыть невозможно.
Реджинальд заставил единорога остановиться, обошел его и встал перед Гризельдой, глядя в ее глаза.
— Это был просто порыв страсти, которому мы оба поддались, — ответила Гризельда. — Не ищи в этом какой-то глубокий смысл. Его нет.
— Я и не ищу глубокий смысл. Но есть факт, что ты была со мной. Вся. Без предубеждений, без страха и без той маски, которую ты носишь в обычное время. Такого смысла мне достаточно.
— Это была слабость. — Она нахмурилась.
— Не прекращай прекрасное в нечто плохое.
— Ладно, это был просто огонь. Нам обоим нужно было всего на всего согреться, — решительно заявила она.
***
К вечеру следующего дня они добрались, наконец, до Лиэррина.
— Мой мальчик! — с этими словами Витольд сгреб Реджинальда в охапку и долго не выпускал его, всхлипывая от радости и облегчения. — Как я рад, что ты снова с нами! Ты не представляешь, в каком я пребывал отчаянии в твое отсутствие! Я больше никогда не позволю тебе телепортироваться, Реджинальд, так и знай. Твое место здесь и только здесь.
— Я больше никогда не покину Аверилл, — решил Реджинальд, когда ему удалось высвободиться из крепких объятий советника. — Моей прошлой жизни уже не существует. Я потерял все самое дорогое, что имел в Верхнем мире, но в Аверилле я постараюсь не утратить ничего.
— С возвращением, Реджинальд, — с улыбкой произнес Витольд, дружески похлопывая его по спине.
Реджинальд потратил весь вечер на рассказ о своем нелегком испытании; Мудрейшие, рассевшись вокруг него полукругом, слушали этот захватывающий рассказ, затаив дыхание. Даже слуги, притаившись за углом, жадно прислушивались к каждому его слову. Потом все они спустились в подземелье замка, чтобы своими глазами увидеть запертого в клетке цербера. Гризельде пришлось расстаться со своим новым другом, ибо пес был так доброжелателен лишь с ней, остальных же он был готов растерзать в одно мгновение.
— Трехглавый пес — существо крайне опасное, — задумчиво проговорил сэр Витольд, наблюдая, как животное яростно мечется в клетке. — Я не имею ни малейшего понятия, как церберы могли оказаться в Аверилле. Они разве что сотворены каким-то лихим чародейством, которое мне, однако, неведомо.
И, ломая голову над таинственным появлением этих опасных существ, Мудрейшие удалились из подземелья. Реджинальд собрался было следовать за ними, но Витольд тронул его за плечо, заставляя остановиться.
— Раз уж мы спустились сюда, то я бы хотел показать тебе кое-что, — загадочно проговорил старец и поманил Реджинальда за собой.
Витольд привел его в Хранилище, в котором хранились многие ценные вещи и различные богатства, в том числе осколки волшебного зеркала. Советник открыл шкатулку, стоящую на каменном пьедестале; при бледном свете сверкнули сложенные в ней зеркальные обломки.