Некоторые жабы с отвратительным шлепком врезались ему в ноги. Нечаянно наступив на одну из них, Пьер поскользнулся, жаба мерзко хлюпнула, и юноша едва не свалился в болото головой вперед. Перед глазами мелькнула черная топь.
Пытаясь выбраться на твердую почву, Пьер принялся давить жаб, превращая их в омерзительную жижу. Болото кишело мерзкими тварями. Они выпрыгивали на него из тумана, липкими телами врезаясь в ноги, туловище, лицо. Жаб становилось все больше, настоящий дьявольский легион. В ярости их прыжков ему чудился злобный умысел. Пьер больше не мог передвигаться по кишащей жабами тропинке, он шатался, точно слепец, закрыв руками лицо. Его охватил жуткий, сверхъестественный ужас. К нему словно вернулся кошмар его утреннего пробуждения в ведьминой хижине.
Жабы преграждали юноше путь, как будто хотели развернуть его к хижине матушки Антуанетты. Они стучали по нему, как чудовищных размеров градины, как снаряды, выпущенные невидимыми демонами. Земля была усеяна жабами, воздух наполнен их телами. Пьер с трудом держался на ногах, придавленный весом жаб.
А жабы все прибывали, обрушиваясь на юношу, подобно ядовитой буре. И тогда Пьер дрогнул и бросился бежать наугад, не разбирая дороги. Утратив понятие о направлении, желая одного — избавиться от этих невозможных полчищ, — он мчался мимо камышей и осоки, и земля студенисто подрагивала у него под ногами. За спиной Пьер слышал мягкое хлюпанье; иногда жабы вырастали перед ним стеной, вынуждая его свернуть; не раз преграждали путь перед опасными трясинами, в которых он непременно утонул бы. Жабы ловко и согласованно вели его к цели.
Наконец, словно кто-то отдернул плотный занавес, туман рассеялся, и в сиянии солнечных лучей Пьер увидел заросли ивы, окружавшие хижину матушки Антуанетты. Жабы исчезли, хотя он мог поклясться, что сотни их прыгали вокруг него всего мгновение назад. Ощущая беспомощность и ужас, Пьер понимал, что снова угодил в ведьмины сети; жабы и впрямь были ее фамильярами, как считали многие. Они не дали ему сбежать и привели обратно к омерзительному чудовищу… то ли женщине, то ли земноводному, то ли женщине и жабе в одном теле, которую люди называли Матерью Жаб.
Пьеру казалось, что он погружается в бездонные зыбучие пески. Он видел, что ведьма вышла из хижины и идет к нему. Ее толстые пальцы, с бледными складками кожи между ними — зачаточными перепонками — растопырились, сжимая дымящуюся чашу. Внезапный порыв ветра, налетевший словно ниоткуда, поднял ее бесстыдную юбку, обнажив толстые ляжки, и Пьер опять вдохнул аромат знакомых душистых специй в отравленном вине.
— Куда же ты спозаранку, миленький? — В голосе ведьмы слышалось любовное томление. — Я не отпущу тебя без еще одной чаши хорошего красного вина, горячего, приправленного специями… которое согреет твой желудок… Я приготовила его для тебя, зная, что скоро ты вернешься.
Ухмыляясь и покачивая бедрами, колдунья приблизилась к Пьеру и поднесла чашу к его губам. От странного запаха у юноши закружилась голова, и он отвернулся. Его мышцы будто сковало парализующим заклинанием: самое простое движение давалось с трудом.
Впрочем, его разум пока принадлежал ему, и Пьер опять испытал болезненное отвращение, пережитое на рассвете. Он снова видел громадную жабу, лежавшую в кровати рядом с ним.
— Не стану я пить твое вино, — твердо сказал он. — Ты злобная ведьма, и я тебя ненавижу. Пусти.
— Ненавидишь? За что? — проквакала матушка Антуанетта. — Ты любил меня всю ночь до рассвета. Я могу дать тебе все, что может дать любая женщина… и даже больше.
— Ты не женщина, — сказал Пьер. — Ты большая жаба. Утром я видел тебя в истинном обличье. Я лучше утону в болоте, чем снова с тобой лягу.
Не успел Пьер договорить, как с ведьмой начало твориться что-то неописуемое. Ухмылка сползла с ее грубых и бледных черт, на мгновение сделав их совершенно нечеловеческими. Затем ее глаза чудовищно выпучились, а тело начало раздуваться, будто наливаясь ядом.
— Так ступай! — гортанно воскликнула она и злобно сплюнула. — Скоро ты пожалеешь, что не остался со мной…
Странное оцепенение прошло, и мышцы Пьера разжались, точно разгневанная ведьма отменила наполовину сотканное заклинание. Не сказав больше ни слова и не оглядываясь, подмастерье аптекаря почти бегом зашагал по тропинке в деревню.