2
Во время такой субботней болтовни Ане всегда казалось, что они, пьяненькие и в обычной, не купальной, одежде, идут по краю бассейна, делают вид, что не собираются в воду, но сами знают, что скоро обязательно туда упадут; и видимо, хотят упасть – зачем-то ведь они залезли на скользкий бортик? И в какой-то момент они обязательно падали, и вода попадала в уши и в нос; и привычная действительность, которую они возводили последние несколько месяцев, как поросята Ниф-Ниф и Нуф-Нуф, из какой-то немыслимой соломенной ерунды, – эта действительность рушилась, сдувалась, сметалась, оставляя только черную, сосущую жуть.
Одно слово, или взгляд – и снова накрывал прошлый октябрь, противный дождливый вторник; Лиза едет в душном автобусе домой со своих муторных филфаковских пар. Ни Кати, ни Ани не было там в этот вечер, они были по домам, или в театре, или на Луне, или хрен-знает-где, но не в скрипучем двойном «тридцать третьем», где Лиза ехала одна в толпе чужих людей. Аня представляла, как она сидела и смотрела в окно на движущийся сумрак Нефтезаводской улицы, а в Катином воображении Лиза стояла, с трудом ухватившись за липкий поручень. И обе они знали, что у нее тогда очень сильно болела голова. Болела так, как никогда раньше, занимая всё ее живое пространство, распирая череп, надавливая на желудок, отзывавшийся тягучей тошнотой. Они знали, что Лиза с трудом доковыляла до дома, и там ей стало хуже, намного хуже, поднялась температура сорок, и несколько раз вырвало чем-то отвратительным, почти черным, чем-то таким, что она в жизни никогда не ела. Потом родители вызвали скорую, и ее увезли в угрюмую бетонную больницу, но это было уже не важно, потому что молниеносный менингит, потому что к утру, когда ее одногруппницы снова пришли в универ, она уже была расплавлена собственным жаром, съедена кучкой бесстрастных бактерий, став старше на жизнь и никому не успев об этом рассказать. Аня помнила, что на следующий день позвонила Кате и сказала, что Лизы больше нет, сказала это жуткими неестественными словами, которые навсегда остались в памяти. Откуда она сама узнала – это почему-то выпало, как и несколько следующих дней; просто в какой-то момент возникла комната где-то на заднем дворе огромной больницы, и все рыдали, и среди цветов лежала холодная восковая кукла, совсем непохожая на Лизу. А потом ее закрыли в деревянной коробке и забросали землей, и стало ясно, что Лизы не просто больше нет – ее больше никогда, никогда не будет.
Они снова упали в этот воображаемый бассейн, и обе, так и не научившись в нем плавать, беспомощно барахтались в душной гуще множившихся вопросов, на которые не находилось ответов во всем углеродно-кремниевом мире. Жалкие сослагательности – а если бы она в этот день осталась дома? а если бы села утром в другой автобус или обедала бы за другим столом, где не встретила бы неведомого носителя, убийцу, так и не узнавшего о своей вине? а если бы скорую вызвали раньше? – изжили себя в первые месяцы; они просто забивали голову белым шумом и сводили с ума. Но недоумение и ужас перед диким устройством жизни, в которой из мякоти неба в любой момент может высунуться чья-то гигантская рука, схватить кого-то и забрать навсегда, просто так, без причин и смысла, – это оцепеняющее недоумение никуда не исчезало, оно только крепло с каждым новым днем, не приносящим ответов. Они снова и снова перебирали воспоминания, словно вещи из единственной коробки, оставшейся после бомбежки дома: как во время зимней сессии втроем ели пиццу и фруктовый салат в залитом солнцем кафе «Сытная площадь», почти пустом, потому что на улице было минус тридцать пять, и как Лиза смеялась над своим жутким мохеровым свитером; как в апреле все вместе катались на восьмом трамвае и пили розовое шампанское, которое Лиза купила (и открыла!) в утешение Кате, только что расставшейся с Ильей; как они втроем примерно год назад обстреливали друг друга и прохожих из водяных пистолетов на Иртышской набережной, а потом смотрели в переполненном темном кинотеатре фильм «Начало», и Лиза почему-то плакала; как в сентябре по пути в театр выяснилось, что у нее огромная стрелка на колготках, и они за двадцать минут до начала спектакля срочно искали, где купить новые; как в прошлом августе, дня за четыре до конца сезона, они лежали на футбольном поле и смотрели в ночное небо, которое весело подмигивало им серебряными глазами, обещая, что всё непременно будет хорошо.