– Самое тупое, что мне начинает казаться, как будто я больше ничего и не помню, – Катя хлюпала красным носом. Они уже сидели в ее комнате на полу, привалившись к кровати. Мысли Ани утопали в слезах, но одна, совсем крошечная, назойливо блестела: Катя такая красивая, даже когда плачет. Ее как будто нарисовали одной линией, и эта линия постоянно двигалась и дрожала, волнуя окружающее пространство. – То, что случилось с Лизой, оно настолько ужасное, что вытеснило большинство нормальных воспоминаний. Я не могу уже думать о ней просто как о ней, понимаешь? Невозможно просто вспомнить, как мы пили шампанское в трамвае, без мыслей о том, что ее уже нет! Конечно, ей бы это не понравилось, она же была вся такая…
– …она, правда, очень любила жизнь, – кивнула Аня. – Понятно, что так всегда говорят, но Лиза – это особенный случай. Ее ведь всё радовало, даже полная фигня, помнишь? Если долго на остановке стоим – она сразу залипает на «Роспечать», на всякие дебильные журналы и наборы по вышиванию, и с ней это всё почему-то так смешно, и про автобус сразу забываешь…
– Ага, а в летний душ когда ходили, помнишь? «Да ладно вам, зато где мы еще так освежимся?» – Катя поджала колени и натянула на них синюю футболку с логотипом Омского университета. – Но, понимаешь, что страшно: я помню какие-то эпизоды, а вот самое главное забываю. Какие были глаза, как лежали волосы, как от нее пахло? Уже не помню, всё распадается по частям! Мы с тобой, да и все остальные, поплакали и пошли жить дальше, что-то новое чувствовать и запоминать, а Лиза – нет! Наше с тобой горе и даже, ужасно прозвучит, но даже горе ее родителей, не такое большое по сравнению с Лизиным: у нее-то просто отобрали целую жизнь! – Катя снова заплакала, – отобрали и оставили ее где-то! Где? Вот где она, как ты думаешь?
Зеленые глаза из-за слез казались огромными; красные точки были как подвижные букашки.
– Проще всего думать, что она во всех нас, по кусочку в каждом, кто ее любил. И любит, – Аня помолчала. – Я всё мучаюсь тем, что мы не так уж хорошо ее знали: что ее тревожило? о чем мечтала? была ли по-настоящему влюблена? Мне тогда, в прошлом «Интеллекте», казалось, что ей Илья нравился, ты не замечала?
– Илья? Мой бывший? Нет, не знаю, – быстро ответила Катя и вытащила ноги из-под футболки. – Анют, у меня что-то башка разболелась, может, кофе сварить?
Когда Катя и Аня решили ложиться, небо уже светлело. Они всегда спали вместе на Катиной кровати; разложить большой диван в соседней комнате не приходило в голову. Прежде чем провалиться в глухой сон, Аня пробормотала:
– Кать, мы же к ней с января не ездили.
– Да, я об этом тоже думала, – Катя перевернулась на спину. – Поехали в следующую субботу? На великах?
– А на великах-то зачем?
Катя не ответила – она уже спала.
С середины октября Кате часто снилось одно и то же. Это даже сном нельзя было назвать, ведь сон всегда ненастоящий, а вот пленка, которая крутилась в ее голове по ночам, была обескураживающе документальной. Она снова и снова выходит из лагерного клуба в ночную августовскую тишину, а на лавочке слева – Лиза и Илья; и сразу едкая ревность во всю голову; и теперь Лиза уже какая-то другая, и хочется ее поддевать, над ней смеяться, до чесотки хочется наорать на нее за то, что оставила на ее, Катиной, тумбочке недоеденный апельсин. И вот она орет на Лизу, машет перед лицом этим липким апельсином, а Лиза орет в ответ и начинает плакать, и никто этого не слышит, никто об этом не узнает. А потом всё становится ровно, но не так, как раньше, и Катя хочет поговорить, хочет извиниться и услышать, что всё хорошо, но не успевает и не успеет уже никогда.
3
Сначала хотели ехать с утра, но передумали, решили после обеда. Сначала Ане совсем не понравилась идея тащиться на велосипеде через весь Старый Кировск – запутанный район, заставленный частными домами и заросший кустами, – но Катя уговорила. Почему бы и не на велике, рассуждала она, ведь сейчас лето, и ничего запутанного, нужно просто ехать прямо и прямо. Аня полдня скандалила с младшим братом по поводу скрипучего «Стелса» с бирюзовой рамой, когда-то купленного для нее, в честь окончания девятого класса, а сейчас почти полностью перешедшего этому чмошнику, который после девятого даже доучиваться не стал. Было около четырех часов, когда она, с ощущением мрачного триумфа, вынесла трофейный велик из подъезда и покатилась по асфальту, слегка подплавленному на жаре. Мимо проползала огромная бетонная гора больниц: здесь родилась она, Аня, здесь работали ее родители, здесь умерла Лиза. После церкви, которой удавалось быть одновременно помпезной и непримечательной, и длинного забора, прятавшего будущее метро, оставалось проехать две улицы. Это были обыкновенные улицы, они почти не изменились с Аниного детства и почему-то каждый раз напоминали о весне, в которой много воды, пружинящий свет и что-то невидимое звенит в воздухе. Поворот; депо, в котором напитывались жаром троллейбусы с опущенными рогами; парк за забором, отчего-то так и не открывшийся; перекресток и Катин дом; а вот и она стоит, в желтых шортах и полосатой майке, у нее тоже «Стелс», только новее.