– Привет! Я только что спустилась! Будешь пить? Не, не откручивай, тут просто клапан снимается, да, вот так! Слушай, Ань, мы же по тротуару поедем, не по дороге? По дороге я боюсь!
Поначалу тротуары были, и девочки ехали, объезжая недовольных прохожих. Впереди маячила Катя в своих ярких путеводных шортах; сбоку пульсировала зеленым зрелая пахучая зелень, немного одуревшая от жары; вокруг было очень много солнца, и Аня казалась себе послушной губкой, напитывающейся его теплом. Движение колес развертывало в голове песню Радиохед, упруго пульсирующую, то поднимающуюся вверх, то ухающую вниз: Don’t leave me high, don’t leave me dry. Не оставляй меня, Катя! я догоняю! Проезжали мимо «оптовки», источавшей аромат пластика и шашлыка, и Аня со скребущей тоской вспомнила, как в детстве мерила там какие-нибудь штаны, стоя на картонке, а незнакомые продавщицы закрывали ее разнообразными тряпками или шторками. Потом тротуар закончился, и началась коричневая ниточка в траве; слева была дорога, а справа – аэропорт за сетчатым забором. Там белели четыре самолета, они как будто отдыхали, флегматично расправив крылья. В том, что они еще недавно были так высоко, в завораживающем голубом холоде, а сейчас стояли так близко, пряталось волшебство. Аня еще никогда не летала на самолете; она порадовалась про себя, что Лиза успела это сделать. Захотелось поделиться с Катей, но она ехала впереди – вроде бы близкая, но такая недоступная. Почти как самолет.
Останавливались, чтобы попить («Блин, вода такая вкусная» – «Я туда лимон добавила»), а потом перебежать нерегулируемую лапу толстой развязки, выходившей с ненужной сегодня стороны к мосту и остановке с красивым названием «Голубой огонек». Скоро безмятежная ниточка в траве превратилась в бугристую и волдыристую тропинку под окнами неухоженных частных домов; рядом с колесами завертелись грязные собаки; снова появились прохожие – у них были землистые лица и почти каждый что-то кричал вслед. Ане казалось, что они покинули город и оказались в неопределяемом пространстве, каком-то урбанистическом лимбе; несмотря на внешнее сходство, идиллическую деревню из детства это место напоминало еще меньше, чем ее двор с серыми «панельками». После того, как проехали мост над железнодорожными путями, и начались пятиэтажки, Катя предложила остановиться и, делая последние глотки своей лимонной воды, сказала, что где-то здесь им нужно повернуть. Они повернули, а потом еще раз, и еще, в самое сердце этого бестолкового и бессердечного района, в архитектурный кошмар, состоявший из сайдинга, пыли, нового кирпича, просевших избушек и вывесок «Цветы». Нужно было остановиться и посмотреть на карту в телефоне, но что-то мешало: то ли телефоны были старые, способные только на звонки и плохие фотки; то ли не было интернета; то ли кончились деньги на счете; то ли просто казалось, что они вот-вот свернут на нужную улицу, еще немного осталось проехать. Чухновского, Кошевого, Торговая, Хлебная – незнакомые названия мелькали и только путали; даже улица Ялтинская не обрадовала – она напомнила не о будущем море, а только о том, что они заблудились, и им жарко, и хочется пить. Наконец мелькнуло знакомое слово – «Сибириада», – и Аня, оставив Катю сторожить велосипеды, побежала покупать воду в этот магазин, казавшийся сейчас оазисом привычной жизни.
Они полусидели, прислонившись к бетонному бортику, и передавали друг другу благословенную полторашку «Карачинской». Катя, как всегда, выстрелила неожиданно, как будто продолжая разговор, который они никогда не начинали:
– А кстати, в Питере же Олежка учится. Прикольный чувак, он же тебе нравился в прошлом году? Сможете там вместе затусить, – Катя внимательно разглядывала выцветший плакат, долгие годы преданно рекламировавший колбасу «Омский бекон».
– Ну, нравился немножко, – ответила Аня, подумав: «А осенью разонравился». Она пыталась понять, почему Катя опять завела разговор об этом гипотетическом отъезде, как будто хочет поскорее ее слить. – Но это неважно, он же не в Питере, а в Новосибе учится. В Питере этот, который с ним был на одном отряде, как его…