4
Аллеи – кажется, это называется «аллеи» – были равнодушны к появлению новых посетителей, кативших рядом с собой велосипеды. По-хорошему, надо было оставить их возле входа, но ни у Ани, ни у Кати не было специальных замков. Ане снова вспомнилось детство, как она слонялась по деревенскому кладбищу, пока родители красили «серебрянкой» оградки на могилках старших родственников, которых она не успела застать. На том кладбище было много берез; оно действовало умиротворяюще, почти гипнотизировало. Маленькая Аня, которая уже хорошо умела считать, с интересом всматривалась в даты на старых надгробиях: кто-то родился аж в тысяча восемьсот каком-нибудь году, кто-то (почти все) не дожил до ее рождения; а вот этот мальчик – сколько он прожил? неужели только четырнадцать? нет, ну так не бывает – так мало люди не живут, всем известно, что жизнь длится хотя бы семьдесят лет.
Здесь было так тихо; тело постепенно успокаивалось, и пережитый страх расходился внутри гудящими судорожными волнами. Катя шла впереди, тихонько шурша по дорожке колесами своего «Стелса».
– Кать, – Аня не могла больше молчать, – как ты всё-таки? от него? как у тебя получилось?
Катя остановилась и посмотрела ей в глаза. Рот презрительно выгнулся, как маленький лук:
– Да в рожу ему плюнула, и всё – он на автомате руки и убрал, гандон! – она помолчала, и Аня была почти уверена, что у Кати тоже вертятся разные вопросы, которые не хочется озвучивать. – А я заметила твой удар, – она заулыбалась, – ты, оказывается, настоящий профи!
– Да какой там удар, мне так страшно было!
– И мне.
– Катя… – Аня неловко обняла ее одной рукой, которой не держала руль. Катя ответила тем же половинчатым объятием, и они постояли так немножко, наслаждаясь живым теплом друг друга, диковинным и чужеродным в этой стылой местности.
Ноги, не забывшие ни октябрь, ни январь – месяц Лизиного рождения, быстро привели к знакомой белой плите. Аню снова покоробило, что фамилия «ПОПОВА» была, в отличие от имени, написана огромными буквами, как будто мраморных дел мастер нажал на воображаемый «капслок». Лиза не любила свою фамилию, по ее словам, слишком простую и похожую на слово «попа». Она не раз говорила, что хотела бы выйти замуж за парня с красивой фамилией, какой-нибудь звеняще-хрустальной, например, Гвердцители. Или Мейерхольд. Стоя перед холодным мрамором, который не говорил о Лизе ничего существенного, Аня собралась сказать Кате, что после смерти на первый план выходит какая-нибудь ерунда, вроде этой «ПОПОВА», а главное: веснушки, глупые шутки, любовь к томатам в собственном соку – остается забытым. Она уже начала это говорить, но осеклась, увидев Катин взгляд.
– Анют, а цветы? – она снова выглядела испуганной, – цветы потеряли, да?
Аня вспомнила этот кадр: грязно-розовое, желтое, васильково-синее – и, зажмурившись, кивнула.
– Бляяяять, – Катя закрыла лицо руками, – вот говно! – она присела на корточки и схватилась за безжизненный мрамор. – Лиза, Лиза, Лизаветочка, прости нас, пожалуйста! Мы тебе ничего не принесли, прости нас! Прости, детка! Прости меня!
Они немного помолчали: Катя – сидя перед памятником, Аня – стоя поодаль. Несколько раз проскрипела какая-то невидимая птица. Погавкала далекая собака. Потом Катя резко выпрямилась и сказала чужим поломанным голосом:
– Всё, Ань, пошли. Её тут нет.
У ворот им встретилась тощая бабка в застегнутой наглухо олимпийке. Она всем своим видом показывала, что намерена поорать, и девочки, не останавливаясь, шли мимо под ее ругань:
– Я уже закрывать собралась, а они тут ходят! Что, пораньше-то времени не нашлось?! Никакого уважения, еще и с велосипедами своими притащились! Совсем стыда нет! В следующий раз закрою вас здесь на ночь, будете знать! Вырядились они, как на дискотеку, а это вам не дискотека! Можно стыд-то и поиметь!
В другой раз они обязательно бы посмеялись, растащили бы этот монолог на цитаты и вспоминали бы их при каждом удобном случае. Но сейчас смотрительница кладбища тратила свой склочный талант напрасно: ее слова беспомощно скакали в тихом вечернем воздухе, не достигая цели, не вызывая у хамоватых девиц никаких эмоций.