И всё-таки вселенский космос не забыл о Кате и Ане, не забросил их: прямо у выхода из кладбища, на пустыре, стоял, гостеприимно распахнув двери, аккуратненький зелененький автобус – настоящий ковер-самолет, готовый заботливо пронести их над чужими болотистыми дворами, в которых можно пропасть навсегда. Девочки залезли в пустой салон и встали со своими «Стелсами» на задней площадке. Они думали, что кондукторша заставит их платить за багаж, но ей оказалось всё равно.
Автобус постепенно обретал пассажиров; Катя отсутствующе смотрела на тянувшуюся за окном улицу Мельничную; Аня смотрела на Катю. Волосы абрикосового цвета: жесткий хвостик и огромная челка, закрывавшая глаза – заколка где-то потерялась; зеленые сережки-гвоздики; полосатая майка; руки в веснушках, облупившийся красный лак и три нитки на запястье: розовая, желтая, синяя; шорты, уже не казавшиеся такими яркими; пыльные кеды. Легкий запах оголтело-летней туалетной воды: земляника, солнце, сладость леса. Аня по-прежнему ощущала какое-то внутреннее нытье, она не понимала его природу и отчего-то потихоньку наслаждалась мерным гудением в голове и маленькой дрожью в руках.
– Девушки, извините.
Что? опять?! нет, так не бывает! Серая футболка в катышках, грязь под ногтями, липкие волосы, на коленях большая сумка с какими-то брошюрками – сидит на возвышении, слева от площадки, свешивается к ним через перила. Лучше просто молчать и смотреть в окно. Игнорировать его. Разглядывать приклеенную к стеклу надпись: «С Новым 2011 годом, омичи!»
– Я вижу, вы не хотите общаться, делаете вид, что не можете уделить мне пару минут. Но я не обижаюсь. Я просто забыл, что такое обида. Обида, гнев, зависть, они просто покинули меня, после того, как я пришел к Богу, – он говорил, как и сетчатый Владимир, растягивая слова. Надо было отойти, но передняя площадка уже заполнилась, с великами не встать. – Раньше я был простым человеком, вот как вы сейчас, никого не любил, не уважал, я имею в виду истинную любовь, она открылась мне только сейчас. Раньше я стремился к успеху, хотел красивую машину, новый телефон. Ну, вы меня понимаете, вы ведь тоже хотите. Хотите удачно выйти замуж, да? за богатого? поэтому и одеты так, выставили тела, как товар, да? – в животе накалялась ярость; Аня посмотрела на Катю: сейчас будет остановка, и они выйдут. – Но я вас не осуждаю, девчата, я ведь тоже долго жил своими низменными потребностями, пока ко мне не подошел человек, вот как я сейчас к вам. Я тоже не хотел его слушать, но он сказал: «Друг, не надо слушать, ты просто прочти», – боковое зрение уловило, как он трясет одной из своих брошюрок, – и я прочел. И, знаете, это изменило мою жизнь, девчата. Я сейчас дарю вам по книжке, это совершенно бесплатно, и это изменит вашу жизнь, правда. Все тайны бытия, вопросы жизни и смерти… вы перестанете бояться смерти, я вам обещаю…
Автобус подъезжал к остановке, Катя уже подкатила велосипед к выходу. Не нужно было смотреть, но Аня посмотрела, уперлась в жуткие глаза, черные, как будто нарисованные гелевой ручкой на плохой сероватой бумаге. В животе что-то хлюпнуло, в голове образовался вакуум, она протянула руку и взяла брошюру. Под надписью «Путь к свободе: Рома Ра» были картинки: смайлик, солнце и сердечко – знакомые каждому по программе «Ворд». Что-то большое и жуткое стало раздуваться внутри; Аня скатала трубочку и сильно шлепнула по серому лицу.
– В жопу себе это засунь, козел! – это прозвучало громко и страшно, молчавший до этого автобус возмущенно загудел чужими голосами. Аня ничего не слышала, одним гигантским прыжком она вылетела из автобуса, увлекая за собой обалдевшую Катю и два велосипеда.
Остановка представляла собой столбик со значком автобуса, торчавший из бетонного прямоугольника. Вокруг были только кусты, и не было людей, ехать до Катиного дома оставалось минут двадцать; всё закончилось, и что-то большое и жуткое внутри лопнуло, Аня бросила велик на бетон и зарыдала во весь голос.
– Ань, – Катя пыталась ее обнять, но Аня выворачивалась, захлебываясь слезами, с трудом захватывая воздух, – Анют, это же я. Иди сюда.
Аня обмякла и вцепилась в Катину полосатую майку, окунувшись в земляничное тепло. Спустя несколько остановившихся автобусов, из которых никто не вышел, стало полегче, и они поехали дальше на своих «Стелсах». Потом этот день никогда между ними не обсуждался: мрачное ощущение от прикосновения к невидимой границе, за которой развертывалась гулкая, бездонная пустота, это ощущение запеклось на жаре шершавой коркой, которую ни при каких обстоятельствах нельзя было сдирать.
5
Через полчаса, намыливаясь в Катиной ванне кокосовым гелем для душа, Аня слегка морщилась – ей не нравился этот запах, выпендрежный, чересчур радостный. Глупый кокос не мог смыть последних впечатлений; Аня чувствовала, что они уже впитались, поглотились горячей кожей. Этому дню явно пора было заканчиваться, но закат всё не наступал; хотелось поскорее прожить те несколько часов, после которых можно будет уснуть в блаженной тесноте. В коридоре ждала Катя: