За полночь пожилые люди разошлись по каютам, а молодежь и все, кто себя посчитал еще не старым, плясали в разноцветных лучах лазеров и пулеметных очередях стробоскопов почти до рассвета. И, конечно же, внезапно проснулся среди ночи клевавший носом над чашкой кофе с ирландским виски ди-джей и, наведя резкость на танцующих, замесил попсу и всякую там кислотную музыку в комок, сплющил, раздавил, смикшировал и вывел плавно и чисто «Отель Калифорния». Да еще объявил гнусавым голосом классического пионервожатого: «Белый танец! Девочки приглашают мальчиков!».
И поплыла через весь зал к напрягшемуся Анчарову выходившая было попудрить носик Глафира, лебедушкой поплыла, не боясь, что ускользнет от нее ее почерневший от жизни и кремнем ставший друг. Потому что кремень этот высек из нее искру и зажег в ней свет.
Несмело поднялась и встала перед Муравьевым во весь свой модельный рост Даша. Потупилась несмело, посмотрела с надеждой, как тогда, когда еще не стала королевой школы, и универа, когда еще гадким утенком была, — на первых вечерах в шестом-седьмом классе английской школы. Но прежде гривкой невесомых, блестящих как в рекламе шампуня, — шелковой лентой локонов белых взметнула, оглянувшись вокруг: не дай бог, посмеет кто-нибудь пригласить выбранного ей кавалера!
Кирпичик за кирпичиком, — и рухнула внутри Толяна ледяная стена.
— Эта не предаст, — подумал он и решительно поднялся с дивана.
А Петрова Люся просто за руку вытянула на середину танцпола. Прильнула, позволила вести себя медленно, обнимать, целовать в открытую шею — для всех незаметно, как им казалось.
Первый танец сближает порою на целую жизнь. Так было, так будет, надеюсь.
А потом все скакали под неистовую «Венеру» Shocking Blue: кружком, с воронежцами вместе, с подростками, которых не сразу разберешь, где парень, а где девица, с Маратом, косившим под поселкового Майкла Джексона и с его заводными блондинками — торговками с питерского рынка «Юнона», как оказалось.
Теперь, на средней палубе, поближе к воде, остались только свои. Птицы, редко поющие в августе, с первым солнцем запели.
Неожиданно, палубой выше, тихо-тихо заиграл синтезатор, и вместе с птицами запела для себя, не так, как в концерте, певичка из бара «Панорама». Это заведение закрылось уже в полночь — у бармена Димы был день рождения. Досиделись и они до утра, как видно.
Ждать не надо лета, чтоб узнать, что счастье есть. Ждать не буду лета, чтоб сказать, что счастье здесь…Чуткий Петров первым услышал мелодию, оборвал слово и вскинул руку: слышите?! Все замерли, только бесконечное скольжение теплохода по зеленой воде среди зеленых лиственных стен продолжалось завораживающе, попав в такт негромкой музыке, как будто это она, музыка, а не могучая машина, двигала судно.
… Апрель у нас в раю с золотыми лучами. Сентябрь у нас в раю — с серебристым дождём. Здесь счастье нам дано и в любви, и в печали. Оно со мной в тот миг, что я плачу о нём. Будь благословенным, детский смех у нас в раю, Вешнее цветенье — и первый снег у нас в раю. Верность и измена, боль и страсть, и тьма, и свет — Всё здесь есть. Вот только говорят, что смерти нет…Анчаров и Толян переглянулись быстро после этих слов и неслышно вздохнули. Только Глаша услышала этот тихий вздох, потому что ручку маленькую отогревала на сердце у Сани, — услышала и испугалась на миг почему-то.
Июль у нас в раю сыплет звёзды ночами. Ноябрь у нас в раю плачет ночью и днём. Здесь счастье нам дано и в любви, и в печали. Оно со мной в тот миг, что я плачу о нём. Молча смотрит бездна на летящие огни. Ах, Отец небесный, Ты спаси, Ты сохрани. У черты последней, жизни вечной на краю Я скажу: «Оставь меня в раю, у нас в раю»…Голос певицы становился все тише и тише, не разобрать было последних слов песни. Не оборвалась она, нет, просто пропала в небесах, там, откуда пришла когда-то впервые на землю.
— Это снова она? — повернулся Анчаров к Люсе так осторожно, как будто спугнуть боялся последнюю ноту песни. Люся, млевшая как птенчик под крылом у обнявшего ее Петрова, кивнула в ответ: