— Она. Ирина Богушевская. «У нас в раю».
* * *Завтра, то есть, уже сегодня, стоянка в Вытегре. На экскурсию можно не ходить: выспаться, как следует, на пристани купить ягод и рыбы, запастись молоком и хлебом. А потом остаток дня и еще следующий день — в пути. Игры, конкурсы, мастер-классы по вязанию и спортивным танцам, мление в купальниках на солнечной палубе, ленивое сидение в кресле с созерцанием проплывающих берегов, городов, сел, церквей и, конечно, лесов. Восходы, закаты, ледяной коктейль в баре, ночью — дискотека. И в любое время дня в отдельной каюте, за плотными ночными шторами, под музыку из радиорубки в динамике громкой связи, без стеснения и угрызений совести — любовь, любовь, любовь.
Об этом наперед уже знали все, у нас в раю, на теплоходе «Петербург», ранним утром 11 августа 2008 года. Шел четвертый день войны, не прекращающейся уже двадцать лет.
По каютам расходились парами — имели право.
Глава восьмая
— У нас с Глашкой билеты до Костромы, Толик! — плакала беззвучно на груди у любимого, уже любимого, как иначе? Даша.
Так получилось, что Муравьев практически перешел жить в каюту девушек. Не афишируя, конечно, не разбрасывая мужские вещи, чтобы не дать лишнего повода потрепать языки уборщицам, не мельтеша лишний раз перед соседями. А Глафира прописалась у Анчарова на нижней палубе. Все равно, все равно, все равно — завтра уже Кострома.
Толян погладил девушку по перепутанным волосам, провел широкой ладонью по длинной спинке, еле удержался, чтобы не пощекотать слегка вспотевшую ямочку там, где спина заканчивалась, и начинались бесконечно длинные ноги. Не тот момент. Пора было перерубать канат. Не по частям, как хвост собаке, а сразу — одним махом!
— Ты что собиралась в Костроме делать, Дашенька?
— К ма-а-ме. Девчонок посмотреть — все замуж повыходили, по трое детей уже у некоторых! Купаться, в деревню к бабушке съездить, я там все детство провела-а-а. — Дарья прекратила всхлипывать, кулачком утерла слезы; мокрым и все равно красивым, — хоть сейчас на глянцевую обложку, — лицом повозила Толяна по гладкой, с двумя крестообразными шрамиками над сердцем, груди, зарылась под мышку и замерла в ожидании чуда.
Муравьев нащупал свободной рукой сигареты и зажигалку, закурил осторожно, чтобы не спугнуть лишним движением воцарившуюся в каюте уютную домашнюю тишину.
— Дашка, я старый уже. У меня дочь почти такая же, как ты. Взрослая. Замужем уже. Я ее маленькой, бросил. — Последнее слово далось Толяну с трудом, но он, все же, выговорил его. Даша молчала, только плечики как крылышки напряглись — вспорхнет? Улетит? Не улетела, приготовилась только. — Ну, не то чтобы так уж и бросил. Перестройка, август, будь он неладен, пришлось уехать из Риги, потом в розыск объявили, дело до сих пор не закрыто. А жене с дочкой куда ко мне ехать? На войну? А случись что со мной, с кем они остались бы на чужбине? Латвия тоже стала неродная, понятно. Но там хоть друзья у них, какие-никакие, квартира, теща, работа еще была первое время. Да, сильносильно любили бы друг друга — все равно бы не расстались. Ты права! — А Дарья и слова не сказала, притаилась как мышка, слушала каждой клеточкой, чувствовала, что надо молчать, выслушать, больше никогда ей такого не расскажет Толик о себе.
— А мы просто жили, как все. Случайно встретились на турбазе в Крыму. Я ведь из Тулы, Дашенька, вообще-то. Да не из самой Тулы, из маленького районного городка. Потом я в Юрмалу приехал, как раз училище закончил, вертолетчиком я был когда-то. Закрутились, ребенка сделали по молодой глупости, женился я, как честный человек. У меня жилья своего не было, а у Ольги с тещей квартира большая на двоих, уговорили переезжать в Ригу. А там по специальности работы сразу не нашлось, пошел в милицию. Как раз ОМОН, один из первых в стране, стали организовывать. Взяли и меня. Дальше пошло-поехало: «перестройка — перестрелка».
Толян вздохнул и прикурил новую сигарету от окурка. И пусть не всю правду рассказал он, но легенда эта уже так глубоко срослась с его жизнью, что иногда он и сам в нее верил. Полковник ФСБ, нашедший его на теплоходе, в свое служебное удостоверение, которое дал изучить Муравьеву до последней запятой, вложил квадратный кусочек картона с номером. С номером личного идентификационного жетона, который Толян сдал еще в 1987 году, отправляясь в Ригу — жениться, оседать там, устраиваться в милицию. С августа 91 года никто больше не напоминал лейтенанту КГБ Мурашову, он же младший лейтенант Рижского ОМОНа, он же бывший теперь подполковник МГБ Приднестровской Молдавской Республики Муравьев, о его прошлом. Куратор отряда по линии спецслужб, старший инспектор аналитической группы майор Чехов был вынужден покинуть Приднестровье, и след его растаял на просторах России. А Муравьев с ним не поехал, может быть и зря. А может быть, и нет. Это теперь один Бог знает.