Будильник подвел, я нещадно опаздываю и, кажется, впервые иду в школу как на каторгу или на казнь.
Нет сил препираться с Волковым, ощущая в душе отголоски восхищения, сожаления и тупой боли, нет желания доказывать затаившему обиду Илюхе преданность и крепкую дружбу, нет уверенности, что я могу держать удар.
Пронзительный ветер сбивает с ног, мерзкий дождь набирает обороты, по спине табуном пробегают мурашки. Я не знаю, на что способен не на шутку разозлившийся Волков и попросту его боюсь.
Стряхнув капли со сложенного зонта, кисло улыбаюсь в камеру Илюхиного телефона, сажусь за парту и, расправив плечи, с нетерпением дожидаюсь звонка. Я из принципа не обращаю внимания на «божьих агнцев», хотя умопомрачительный парфюм Волкова наваждением витает по классу и мешает сосредоточиться.
Можно на время расслабиться — первым уроком сегодня общага. Я все праздники как проклятая штудировала учебник, рублю в обществознании лучше всех в школе и переживаю минуты настоящего триумфа, когда молоденькая Надежда Ивановна, выслушав мой ответ, для порядка обращается к классу: «Кто дополнит?», и желающих, конечно же, не находится.
Я не знаю, кем хочу стать, но буду поступать на юрфак в нашем областном центре — городе-миллионнике. Для этого мне нужно успешно окончить десятый и одиннадцатый классы, набрать под сотню баллов на ЕГЭ и преодолеть дополнительное испытание, придуманное престижным вузом для абитуриентов.
На удивление, мое стремление полностью устроило отца и даже на некоторое время сделало меня значимой:
— Учись, Валерка! Будешь батю в суде отмазывать! — веселился он и покатывался со смеху: — Дела фирмы на себя возьмешь. А я всем корешам расскажу, какая ты умная, вся в отца!
Вот и сейчас я настойчиво тяну руку, улыбаюсь Надежде и уверенно выхожу к доске. На высоких каблуках, в новом платье, с локонами, забранными в хвост на макушке, я выгляжу безупречно. Я и отвечаю безупречно — развернуто и вдохновенно, — правда, в этот раз смотрю не на портреты великих ученых, и даже не на мечтательную физиономию Илюхи, а в сторону — на борозды дождя, ползущие по оконному стеклу.
… — Таким образом, прогресс общества зависит от свободного развития личности, — подытоживаю я, и Надежда благосклонно кивает:
— Молодец, Лерочка. Очень содержательно. Кто дополнит? — вопрос повисает в звенящей тишине, ребята тушуются и вжимают головы в плечи, но новенький вдруг поднимает руку, встает и представляется:
— Я. Волков.
Он раскрывает рот и, в пух и прах разнося мои выводы, минут десять распинается с места о фактической роли индивида в современном обществе, о недостижимости свободы и утопичности изложенных мною постулатов, и этой информации точно не было в учебнике.
Я впадаю в ступор и даже не пытаюсь вникать в его спич — борюсь с нарастающим свистом в ушах и, вцепившись ногтями в тонкую кожу над локтем, отгоняю дурноту, подступившую к вискам и горлу.
Надежда близка к экстазу, и, потирая руки, разворачивается ко мне:
— Возразишь?
В глазах Волкова читается вызов, насмешка и холодное превосходство, и я, признав полное и безоговорочное поражение, мотаю больной головой.
— Ходорова, ничего личного, но… — с сочувствием выдает он. — Я ведь даже не отличник. Ты не тянешь на «пять» и не исправишь это кулаками. Умей проигрывать достойно. Надеюсь, я выполнил твою просьбу и подобрал для тебя достаточно понятные слова?..
Я хватаю ртом воздух и отвожу взгляд.
Волков превращается в благообразного прилежного мальчика и скромно поясняет, что обществознание в его предыдущей школе преподавал вузовский профессор, Надежда Ивановна, похлопав в ладоши, ставит ему сразу две пятерки, а присутствующие, не моргая, пялятся на него с неподдельным восхищением и отвисшими челюстями. Хрупкий постамент подо мной осыпается, на его руинах происходит рождение нового божества…
И только бледный от ярости Илюха, откинувшись на спинку стула, пристально наблюдает то за мной, то за Волковым, и взъерошивает кудри на затылке.
Сгорая от ужаса и стыда, возвращаюсь за парту и накрываю пылающее лицо онемевшими пальцами.
А после звонка собираю пожитки и тихонько сбегаю.
На улице шумит затяжной заунывный ливень, пахнет плесенью и грибами, туфли мгновенно заполняются хлюпающей жижей, но показываться в такую рань дома нельзя — мама убьет за прогул. Раскрываю над головой защитный купол зонта и, прямо по лужам, спешу к короткому зеленому составу, ржавеющему у берега. Зацепившись за скользкий поручень, залезаю в продуваемое всеми ветрами нутро раскуроченного вагона и, уставившись на серую рябь большой воды, стираю обильные горькие слезы. Рука воняет мазутом, а день — безысходностью и позором.