По сути дела, сочинение «О Книге Бьггия буквально» (401–415) является чуть ли не первым богословским исследованием отношений между естественными науками и религией. В течение последнего десятилетия IV века в толкованиях на Ветхий и Новый Завет у Августина ветречается все меньше аллегорий. Он явно испытал облегчение, открыв метод толкований, который позволял соединить христианство с его мышлением переходного периода. Но по мере того как долг, заставлявший Августина полемизировать с манихеями и неоплатониками, отходил на задний план, Августин начинает все больше интересоваться истинным смыслом Священного Писания.
Он никогда не забывает, что Писание содержит «скрытый смысл» (sacramenta), который особенно привязан к именам и числам. Он всегда толкует Писание через призму учения Церкви. Без Церкви и ее задач в качестве исходной точки вообще невозможно найти какую–либо связь и единство между отдельными частями и рассказами Писания. Любое чтение, которое укрепляет веру, надежду и любовь, Августин считает правильным.
Он одним из первых стал придерживаться действующего канона библейских текстов, утвержденного папой Дамасом на церковном соборе в Риме в 374 году, так называемого «геласийского» канона. Августин — библеист в том смысле, что верит, что все книги Библии вдохновенны и непогрешимы. Однако, когда он доходит до толкований, он чувствует себя достаточно свободно, судя по современным меркам. Легко говорить вдохновенные слова, если сам решаешь, о чем на самом деле говорится в Библии! Представление Августина о вдохновенных словах почти не ограничивает его свободы как толкователя.
Дух Божий вещает устами пророков и направляет перо апостолов, заявляет Августин. В известном смысле Послания апостолов написаны самим Иисусом Христом. И потому Библия непогрешима. Если в ней и встречается что–то неправильное, то виноваты в том либо переписчики, либо толкователи. Августин считал даже, что в греческом переводе Библии, Septuaginta, вдохновенным является каждое слово (О христ. учен. II, 15; IV, 7; Письма, 28, 2; Толков, на Пс. 87,10). Он безоговорочно верил в легенду о семидесяти переводчиках, которые, не зная работ друг друга, написали одинаковые тексты. Святой Дух сам пожелал, чтобы между греческим и древнееврейским текстом были имеющиеся в них разночтения, утверждал Августин. «De consensu Evangelistarum» («О согласии евангелистов», 400) показывает, что ег® «взгляд на написанное» был несколько ограниченным.
Надо отметить, что Августин никогда не считал латинский текст Библии вдохновленным свыше, а потому использовал разные латинские переводы Библии в зависимости от того, что он хотел показать. Таким образом он избегал практических последствий своей веры во вдохновенное слово. Что Вульгата — латинский перевод Библии, сделанный блаженным Иеронимом, —будет когда–нибудь рассматриваться как слова самого Писания, лежало за пределами исторического горизонта Августина. Для него текст Иеронима был всего лишь одним из многих переводов Библии на «родной язык». Тем не менее, начиная, примерно, с 400 года, Августин использует Вульгату (О граде Бож. XVIII, 43). До того он пользовался так называемой Италой — латинским переводом Библии, который был известен Киприану и в глазах Августина имел то преимущество, что появился в Африке.
Надо помнить, что во времена Августина латынь еще не стала языком только монахов и ученых–церковников. Это был живой язык, которым широко пользовались во всех социальных сферах и областях жизни, в текстах любого типа. Лишь много позже латынь стала основным языком Церкви. Статус Вульгаты в качестве священного текста определен тем, что латынь как живой язык изменилась или пропала вообще. Поэтому, и прежде всего у христиан средневековья, перевод Иеронима стал пользоваться авторитетом, сделавшим его неприкосновенным для любой критики.
Августин даже заявлял, что библейский текст может иметь много буквальных смыслов. Справедлив каждый богоугодный и правдивый смысл, какой может бьггь вычитан из текста, говорил он, ибо Дух Святой должен был предусмотреть его, даже если писатель не думал, что он будет обнаружен читателем. Свобода, которой Августин пользовался как толкователь, была опасна. И особенно Для него самого. Ибо не было такой трудности, которая заставила бы его умолкнуть. Если взглянуть, например, на то, что он оказался способным извлечь из псалмов в «Толкованиях на Псалмы», становится ясно, что в риторике он был настоящим фокусником, который мог выразить все, что хотел, если только это зависело от его способности манипулировать языком и аргументами. Он никогда не терялся перед словом. И если он порой говорит, что растерян и не может найти подходящего выражения, это, как правило, говорится только ради эффекта, ради красного словца.