Там, почти против своей воли, Августин был посвящен в пресвитеры епископом Валерием Гиппонским. Валерий был стар и плохо говорил по–латыни. Пунического языка он вообще не знал, зато его знал Августин. Пунический — семитский язык, похожий на иврит. Манихеи и донатисты прекрасно чувствовали себя в Гиппоне, пока там не появился Августин. Католическая церковь не составляла им серьезной конкуренции. Положение донатистов в Гиппоне было так прочно, что их епископ Фаустин мог запретить булочникам продавать хлеб католическому меньшинству.
Став пресвитером, Августин вначале страдал. Ему было бы милее предаваться размышлениям и готовиться к совершенной жизни в своем маленьком домашнем монастыре в Тагасте. Поэтому он принял сан с тем условием, что сможет продолжать вести монастырский образ жизни. Литература об Августине спорит, принял ли он сан пресвитера при условии, что сможет организовать монастырь, или открытие монастыря было условием для получения сана. Был ли монастырь утешением за пленение Августина гиппонской общиной или он был целью его поездки в Гиппон? На этот вопрос мы уже никогда не получим ответа.
Короче говоря, Августин был пленен и, в значительной мере, вынужден принять сан. Ведь епископ Амвросий великолепно справился с такой же задачей, будучи в 374 году точно так же захвачен общиной. Сан пресвитера был совсем не тем, к чему стремился Августин, когда вернулся домой к жизни, полной молитв и ученых занятий. Должность католического епископа в Гиппоне Регии была неблагодарным занятием. В новых единоверцах Августина почти не осталось духа и святости.
Все его жизненные планы были отодвинуты в сторону. Больше всего в Августине достойно восхищения то, как он без раздумий взялся за исполнение своей новой роли. Посвящение в сан он воспринял как предопределение, идущее наперекор всему, что предпочел бы он сам. Однако он выстоял до конца. Для своей новой публики ему пришлось даже изменить язык. Он объясняет, иллюстрирует и толкует христианство простыми словами. Ни ему самому, ни его слушателям ничего бы не дало, если бы он в официальных проповедях начал говорить о метафизике зла, тайнах философии или восхождении души.
Августин с азартом вступал в споры с противником; этот прием весьма отвечал его темпераменту. Он знал, что соображает лучше своих противников и способен аргументировать свои мысли, как адвокат высшей категории. Ему нужно было мобилизовать общину. Она гордилась им, потому что он «побеждал» во всех дебатах. Для людей было не столь важно, как именно он это делал или что именно он утверждал, для них было важно чувство, что они вновь принадлежат побеждающей команде. Посещение таких дебатов стало для Августина важнейшим методом привлечения и активизации своих сторонников.
Августин обеспечил общине развлечение, похожее на посещение судебных заседаний, казней или гладиаторских боев. При этом люди неизбежно получали элементарные христианские знания. Есть основания полагать, что такое христианское обучение посредством схваток с противником было сознательной стратегией Августина. Ясно также, что эти схватки были совершенно необходимы, хотя сам Августин предпочел бы им покой и медитации. Теперь он использовал день для столкновений с религиозными соперниками, а ночи — для своих раздумий. Он сделал все, чтобы избежать aestus saeculi — «мирских волнений» (Исп. •X, 5). Но, уже окунувшись в них, он оказался мастером угадывать и использовать все возможности.
Отдельные наблюдения, почерпнуть» Августином из своего педагогического опыта, полученного в годы между вторым пребыванием в Риме (388) и службой в Гиппоне, вошли в сочинение «О музыке», законченное им в 391 ГОДУ· Оно было задумано как часть энциклопедии четырех искусств и, возможно, работа над ним началась еще в Карфагене, где Августин был учителем. Августин был склонен рассматривать все, что ему довелось пережить, как подготовку к тому, что с ним случилось после принятия крещения. Он не мог просто выбросить в корзину старые рукописи своих лекций, не истолковав их в свете истории развития своего мышления.