Артём не просто включил форсаж, а преодолел все звуковые и световые барьеры в своём стремлении оказаться на «белых горах». И не было более счастливого человека, чем наш Рыжов, когда он покинул уборную.
Оттого, наверное, и следующие фото получались очень хорошо, как отмечал Альберт.
— Тёма красавчик! Прям счастьем светишься! Вот так! — продолжал креативить наш маэстро. — Света, а ты прикрой глаза и улыбайся. Скромнее, будто в детстве медвежонка любимого обнимаешь.
Затем всё переместилось на крыльцо ЗАГСа. Общее фото, пару снимков молодых со свидетелями, с родителями, с бабушками и дедушками, с кем-то из родственников, просто «не пойми с кем», и наконец-то кортеж двинулся вперёд.
Не могли проехать мимо возложения цветов к вечному огню на площади, носящей народное название «Прищепка». Такое название получила она из-за памятника – стрела высотой двадцать метров в виде двух штыков, которые соединяются связкой с памятными датами. Рядом захоронения воинов и обычных жителей, революционеров и красноармейцев в разные периоды защищавших город.
Здесь Алик развернул очередную бурную деятельность по запечатлению мгновений вступления Артёма и Светы в семейную жизнь.
То на травку их посадит, то к дереву подойдут. Гонял он молодожёнов по всем зелёным насаждениям.
— Тёма. Хорош смеяться! Изобрази мечтательность. — говорил Алик, пытаясь снять пару в сочетании расслабленность жениха и величественность невесты.
— Да не могу. На Никодимыча смотрю и ржать не перестаю, — смеялся Артём, как раз когда его родственник что-то объяснял Максу.
— Очередная история про прапорщика? — спросил Алик.
— Скорее всего. Тебе выразительность его нужна? — спросил я, на что Ветров молча кивнул. — Тёмыч, а ну,рассчитай время разворота на сто тридцать пять градусов, с креном в двадцать пять и на скорости триста тридцать четыре.
Подействовало. Тёмыч пока размышлял, Алик его несколько раз запечатлел с таким выражением лица.
Как и все нормальные фотографы, которые начнут творить несколько позже, чем в это время, Алик не мог пройти мимо возможности поработать на море.
Приехали мы на набережную, с которой открывается замечательный вид. Голубая гладь моря буквально уходит в бесконечную даль.
— Сейчас будет поза «весёлая невеста». — продолжал творить Алик. — Света снимает туфли и прыгает. Да! Свадьба — это радость!
— Серёженька, я уже не могу ходить за ними. Просто ноги сейчас отвалятся, — жаловалась Женечка, присаживаясь на скамейку. — Где вы его откопали? Он всё утро фотографировал, теперь весь день. Он неугомонный.
— Гость издалека. Скоро за ним весь бомонд Советского Союза будет гоняться, чтобы он у них поснимал. Не волнуйся. Недолго осталось, — ответил я, присаживаясь рядом.
— Ты уже начал в фотографировании разбираться? — усмехнулась Женя, прижимаясь ко мне.
— А теперь у нас будет метафора долгой супружеской жизни– съёмка со спины на фоне моря, — громко объявил Алик.
Хочется верить, что вот такая именно жизнь ожидает этих влюблённых — долгая и безмятежная, как и это море.
— А вы чего сели? Давайте и вас сфотографирую. Бонусом пойдёте, — сказал Алик и пригласил нас к месту съемки.
— Командуй, Альберт, как нам встать, — сказал я.
— Вот так, как стоите, только рукой касайся её щеки... вот хорошо. Женя, подумай о чем-нибудь приятном, о шоколадных конфетах, например, — сказал Алик, отходя назад.
Вот так бы и не сводил с неё глаз, как сейчас. Пожалуй, я чувствую, что ей не нужно вспоминать что было. Она это ощущает сейчас.
— Руки у тебя такие прохладные, вот оно что приятное сейчас, — шепчет Женя, прижимаясь ко мне.
— Для тебя охлаждал, — улыбнулся я и наклонился к её губам.
— Есть! — звучал где-то там голос Алика. — Это называется «солнечный поцелуй»!
Даже он не мог остановить наш с Женечкой поцелуй.
Заняв заранее распределенные места в автомобилях, мы рванули на всех парах в Кучугуевскую, где сейчас будет основное торжество.
Предварительно были подсчитаны потери среди личного состава, который принял лишнего и на ногах стоять уже не мог. Теперь мне было понятно основное предназначение «буханки», куда и сгружались эти бойцы.