Вероника медленно прошла в спальню, открыла шкаф и на секунду замерла, глядя на свои вещи, аккуратно разложенные среди чужой, но уже почти привычной жизни. Руки не сразу начали двигаться. Она брала одну вещь за другой, складывала в сумку, но в каждом движении чувствовалась внутренняя борьба, потому что это было не просто сбором — это было отрезанием. Где-то глубоко внутри всё сопротивлялось. Ей не хотелось уходить, не хотелось разрушать то, что ещё даже не началось по-настоящему, не хотелось снова возвращаться в неопределённость, в нестабильность, в ту жизнь, где каждый шаг требует усилия. Но рядом с этим желанием стояло другое — холодное, чёткое, не допускающее компромиссов: если она останется, это может закончиться плохо. Не абстрактно плохо, а конкретно, болезненно, возможно, необратимо. Она закрыла глаза на секунду, сжала пальцы, пытаясь подавить подступающие эмоции, но это не помогло. Слишком многое сходилось в одну точку — страх от слов, которые нельзя было забыть.
Когда сумка была почти собрана, она остановилась, опустила руки и медленно выдохнула, словно только сейчас до конца осознала, что делает. Именно в этот момент в прихожей щёлкнул замок. Звук был тихим, но он разрезал тишину так резко, что Вероника вздрогнула и замерла, не сразу поверив, что это происходит на самом деле. Дверь открылась, послышались шаги, знакомые, уверенные, и через несколько секунд в комнате появился Альберт. Он остановился на пороге, сначала просто глядя на неё, на открытую сумку, на разбросанные вещи, и на его лице медленно появлялось понимание, которое не требовало объяснений.
— Вероника… — его голос прозвучал спокойно, но в этой спокойности уже чувствовалось напряжение. — Что происходит?
Она повернулась к нему не сразу. Внутри всё сжалось, потому что именно этого момента она боялась больше всего — не решения, не ухода, а необходимости объяснить. Сказать правду она не могла, это было невозможно — ни по смыслу, ни по звучанию. Вероника подняла взгляд, и на секунду в нём мелькнула настоящая боль, живая, не скрытая, но она быстро спрятала её глубже, оставив только ровную поверхность.
— Прости, — сказала она тихо, но чётко. — Я… разлюбила.
Слова прозвучали слишком просто для того, что за ними стояло, и именно поэтому они повисли в воздухе тяжело, почти нереально. Альберт смотрел на неё, не перебивая, не задавая вопросов сразу, и в этом молчании было больше, чем в любом ответе, а Вероника стояла напротив, чувствуя, как внутри всё ломается, потому что она знала: это неправда. Но это единственное, что она могла сказать. Альберт не ответил сразу, и это молчание оказалось тяжелее любых слов, потому что в нём постепенно рождалось осознание, медленное, почти болезненное, словно он проверял услышанное на прочность, надеясь найти в нём ошибку, оговорку, что-то, за что можно зацепиться и вернуть разговор в привычную реальность. Он сделал шаг вперёд, не резко, но уверенно, и остановился уже ближе, так, чтобы видеть её лицо полностью, не давая ей возможности спрятаться за расстоянием или отвлечённым взглядом.
— Разлюбила… — повторил он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни обвинения, только недоверие, которое звучало гораздо сильнее. — Ты правда думаешь, что я поверю в это так просто?
Вероника не отвела взгляд, хотя внутри всё сжималось от напряжения, потому что именно этого она и ожидала — что он не примет, не согласится, не отпустит без попытки понять. Альберт провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли, и на секунду отвернулся, но тут же снова посмотрел на неё, уже иначе — внимательнее, почти настойчиво, будто искал в её выражении хоть малейшее противоречие сказанному.
— Это не похоже на тебя, — продолжил он медленно. — Не после всего, что было. Не так… не за один день.
Он сделал ещё один шаг, и теперь между ними оставалось совсем немного пространства, которое казалось напряжённым, почти ощутимым.
— Если что-то случилось — скажи, — его голос стал глубже, тише, но в нём появилась та самая твёрдость, которая не оставляла возможности просто отмахнуться. — Проблемы, страхи, кто-то… что угодно. Мы можем это решить.
Слово «мы» прозвучало особенно чётко. Вероника почувствовала, как внутри поднимается ответ — настоящий, живой, почти готовый сорваться с губ, но она с усилием остановила себя, потому что знала: если начнёт объяснять, не сможет остановиться вовремя, а правда, какой бы она ни была, прозвучит слишком странно, слишком неправдоподобно, чтобы быть принятой.