Торжественная часть проходила в небольшом зале ресторана, оформленного в том же современном стиле — мягкий свет, живые огни, аккуратные композиции из зимних веток и белых цветов. Никакой громкой музыки, никаких кричащих тостов — только спокойные разговоры, редкие улыбки, и ощущение, что этот вечер больше про внутреннее, чем про внешнее. Отец Вероники выглядел уставшим, но собранным, он держался, говорил правильные слова, благодарил Альберта, и в этом было не столько тепла, сколько признание необходимости. Мать была более эмоциональной — она пыталась создать ощущение праздника, улыбалась чаще, чем чувствовала на самом деле.
Друзья Альберта были сдержанны, уважительны. Люди из его круга воспринимали этот брак как логичное продолжение его жизни. В течении всего праздника велась профессиональная сьёмка: вспышки фотоаппарата, камера — фиксирующая самые удачные моменты, взгляды, движения. Сам Альберт почти не отходил от Вероники, но не контролировал, не давил — просто был рядом, как будто боялся, что, если отпустит, она может исчезнуть, а она позволяла этому «рядом» быть. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что устала не от дня, не от людей, а от постоянного внутреннего напряжения, которое сопровождало её всё это время. Но вместе с этой усталостью появилось и что-то ещё — тихое, осторожное чувство, что, возможно, она сделала выбор, с которым сможет жить.
Они уехали рано, без громких проводов, долгих прощаний, просто вышли, сели в машину, и город, уже украшенный к праздникам, начал медленно отдаляться. Аэропорт встретил их обычной суетой, которая в этот день казалась даже уместной — в ней было легче раствориться, не думать, не анализировать. Молодожёны улетали не в Париж и не в привычные «символические» места, их маршрут лежал дальше — в Исландию, где сказочная зима, север, открытые пространства, ледники, чёрные пляжи и горячие источники среди холода. Место, где нет привычного шума, где природа сильнее любых человеческих историй, и где можно на время потеряться, чтобы не отвечать на вопросы, которые ещё не имеют ответа. Пассажирский лайнер плавно оторвался от земли. Вероника смотрела в иллюминатор, на огни города, которые становились всё меньше, и впервые за долгое время позволила себе не думать о том, что будет дальше, потому что дальше было неизвестно, и, возможно, именно это сейчас было самым честным состоянием.
Самолёт приземлился в сером, почти бесцветном свете, который не давал понять, утро это или уже день, и это первое ощущение — потерянности во времени — возникло ещё до того, как они вышли из аэропорта. Рейкьявик встретил их не шумом, не яркостью, а сдержанностью, в которой не было ни попытки произвести впечатление, ни желания казаться чем-то большим, чем он есть на самом деле. Воздух оказался другим: холодным, но не тяжёлым, а чистым, почти прозрачным, таким, который не просто ощущается на коже, а будто проходит сквозь тебя, оставляя странную ясность.
Вероника вдохнула глубже, чем обычно, и на секунду остановилась, глядя вокруг, словно пыталась уловить, где заканчивается реальность и начинается то, ради чего сюда приезжают. Город был аккуратным, тихим, с низкими домами, мягкими огнями и отсутствием суеты, к которой она привыкла. Здесь никто не спешил, не толкался, не пытался обогнать время, всё текло иначе — медленнее, ровнее. Альберт шёл рядом, иногда касаясь её руки, будто проверяя, здесь ли она, не исчезнет ли снова, как это уже было, и в этом жесте не было давления, только тихая необходимость быть уверенным. Дорога за пределами города оказалась почти пустой, машина двигалась среди пространства, которое казалось бесконечным — чёрная земля, местами укрытая снегом, редкие скалы, ветер, который не имел направления, а просто существовал. Не было деревьев, привычных ориентиров, только линии дороги и ощущение, что ты находишься где-то вне привычного мира. Вероника смотрела в окно, не отвлекаясь, и впервые за долгое время не пыталась анализировать происходящее. Этот пейзаж не требовал объяснений, он просто был — сказочно-настоящий.
— Нравится? — тихо спросил Альберт.
Она не сразу ответила.
— Удивительно… — произнесла она наконец. — И… спокойно.
И это было правдой, здесь действительно было спокойно.
К вечеру они добрались до небольшого отеля, стоящего почти отдельно, на фоне открытого пространства, где не было ни плотной застройки, ни лишних звуков. Всё вокруг словно растворялось в темноте, которая наступала быстро и уверенно. Позже, уже ближе к ночи, они вышли к горячему источнику. Пар поднимался в холодный воздух, создавая мягкую, почти нереальную дымку, сквозь которую свет казался приглушённым, вода была тёплой, почти горячей. Когда Вероника опустилась в неё, контраст с морозным воздухом оказался настолько сильным, что на секунду перехватило дыхание, она закрыла глаза, тело расслаблялось, но внутри всё ещё оставалось напряжение — не такое острое, как раньше, но устойчивое, как фоновая нота, которую невозможно заглушить. Альберт был рядом, не говорил ничего, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.