— Ты не жалеешь? — спросил он вдруг тихо.
Вероника открыла глаза. Вопрос повис между ними, не требуя немедленного ответа, но не позволяя от него уйти. Она посмотрела на него, затем отвела взгляд куда-то в сторону, в темноту, где ничего не было видно.
— Нет, — сказала она честно. — И, я… боюсь меньше, чем раньше.
Это было не признание в счастье, но это было движение. Позже они вышли на воздух. Ночь была глубокой, без лишнего света, и именно поэтому небо казалось бесконечным. Сначала это было едва заметно — тонкая полоска света, как если бы кто-то провёл по небу бледной линией, потом она начала двигаться, расплываться, усиливаться, превращаясь в мягкое, текучее свечение, которое нельзя было удержать взглядом полностью. Вероника стояла, не двигаясь. То, что открылось взору, было слишком красиво, чтобы воспринимать спокойно, почти… нереально. Она вдруг подумала, что в мире, где существует что-то подобное, всё не может быть до конца предсказуемым, и эта мысль оказалась неожиданно важной. Муж стоял рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. И впервые за долгое время это не вызывало напряжения, только ощущение, что сейчас — в этот момент — всё находится там, где должно быть, пусть без гарантий, но достаточно, чтобы не убегать.
Новый год здесь не начинался с шума, он подкрадывался незаметно, почти так же, как наступала ночь — мягко, без предупреждения, растворяя границы между часами и минутами. В Исландии не было той суеты, к которой она привыкла в ожидании праздника, не было ощущения, что нужно соответствовать какому-то настроению, всё происходило иначе. К вечеру небо стало глубже, темнее, а вокруг отеля зажглись редкие огни, которые не нарушали тишину, а только подчёркивали её. Где-то вдалеке, со стороны города, иногда вспыхивали фейерверки, но звук до них доходил с опозданием, приглушённый расстоянием, будто даже он не имел права вторгаться в это пространство полностью.
Они вышли на улицу незадолго до полуночи. Холод был ощутимее, чем в предыдущие дни, воздух казался почти стеклянным, и дыхание превращалось в лёгкий пар, который сразу исчезал в темноте. Вероника остановилась, подняла взгляд вверх, и на секунду всё остальное потеряло значение. Небо снова оживало, не так ярко, как в прошлый раз, не так стремительно, но всё равно — живо, текуче, будто кто-то медленно проводил светом по невидимой поверхности, оставляя за собой след, который тут же начинал меняться. Муж подошёл ближе, не обнял сразу, не нарушил этот момент, а просто встал рядом, давая ей возможность прожить его полностью.
— С наступающим, — тихо сказал Альберт, и в этих словах не было торжественности, только тепло присутствия.
Она кивнула, не отрывая взгляда от неба, и вдруг, поняла, что внутри — тихо. Не пусто, а именно тихо. Не было привычного напряжения, постоянного внутреннего ожидания, что что-то должно случиться, исчезла тревога, которая сопровождала её последние недели, как тень, от которой невозможно избавиться. Она стояла на холоде, среди чужой страны, в момент, который не пытался казаться идеальным — и впервые за долгое время не думала о будущем со страхом. Мысль пришла не резко, не как откровение, а как спокойное осознание, которое просто стало очевидным: ей хорошо не потому, что всё решено и, что опасность исчезла, а потому, что сейчас — этого достаточно. Альберт осторожно взял её за руку, и на этот раз она не напряглась, не задумалась, просто позволила этому быть. Где-то вдали вспыхнули новые огни, небо на секунду стало ярче, и их свет отразился в снеге, в окнах, в её взгляде.
— С Новым годом, — улыбаясь, произнесла Вероника.
И в этих словах впервые за всё время прозвучало не ожидание и не попытка убедить себя, а настоящее, пусть и хрупкое, но уже существующее чувство: она счастлива, здесь и сейчас, несмотря ни на что.
Декабрь тянулся медленно, дни стали одинаковыми — короткими, серыми, с ранними сумерками, в которых время словно растворялось. Илья почти не выходил из дома без необходимости, избегал лишних разговоров, не отвечал на сообщения сразу, а иногда не отвечал вовсе. Родители уже всё знали. Разговор был тяжёлым, с теми словами, которые трудно произносить вслух, потому что после них всё становится окончательно реальным. Мать сначала не поверила, потом пыталась найти объяснение, потом — выход. Отец говорил меньше, но именно его молчание давило сильнее всего. Дом перестал быть местом, где можно спрятаться, он стал местом ожидания — ожидания суда, решения и того момента, после которого всё уже будет иначе. Илья жил как будто между двумя точками — тем, что уже произошло, и тем, что ещё только должно случиться. Настоящее почти не ощущалось, оно было размытым, неважным, временным. Он часто возвращался мыслями к тому вечеру, к моменту, когда всё ещё можно было сказать правду иначе, настоять, не уступить, не отпустить ситуацию так, как она ушла. Но теперь это уже не имело значения.