Он повернулся к ней, и его взгляд на этот раз был прямым, тяжёлым.
— И, если ты решишь, что можешь играть со мной, надеюсь, ты знаешь о последствиях.
Он не договорил, поскольку был уверен, что она помнит и понимает.
Город за окнами мелькал яркими пятнами — огни, вывески, чужие лица, движение, в котором было слишком много жизни, слишком много свободы, чтобы она могла в неё включиться. Гостиница оказалась большой, современной, с холодным, безупречным интерьером, в котором не было ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом, кроме ощущения временности и отчуждённости. На ресепшене он снова говорил за двоих, оформлял документы, получал ключ, и всё это время Вероника стояла рядом, тихо, неподвижно, как будто действительно была просто уставшей спутницей, которой нужно лишь дойти до номера и лечь. Затем они вошли в лифт, прошли по коридору и зашли в номер. Когда дверь закрылась за их спинами, звук щелчка показался слишком громким, и каким-то окончательным. Вениамин отпустил её не сразу, сначала посмотрел — внимательно, оценивающе, словно проверяя, достаточно ли она поняла, достаточно ли сломлена, чтобы не пытаться снова выкинуть что-то подобное. Для него, за эти сутки, её выходки стали уже поперёк горла.
— Отдыхай, — сказал он, отпуская её руку и спокойно, снимая пиджак. — Я тоже чертовски устал.
Вероника осталась стоять на месте. Вениамин заглянул в бар, налил себе выпить, после чего отправился в душ. В комнате стало тихо, и в этой тишине, среди чужих стен, где каждый звук, каждый запах и взгляд были незнакомы, она вдруг отчётливо поняла, что оказалась там, где всё зависит не от случая, не от удачи, а только от его решений и от того, насколько долго она сможет выдержать. Вероника присела на диванчик, и её пронзила мысль:
«Альберт! Как он отреагировал на её исчезновение? Или никак?»
Веронике стало очень холодно от того, что Аглая — её родная сестра, оказалась способна на такое жестокое безумие. В голове не укладывалось, как она всё это провернула. Девушка встала и подошла к двери... конечно, ключа не оказалось. Вероника кинулась к телефону, но, к её разочарованию, аппарат в их номере не был подключен... Этот ужасный мужчина предусмотрел все варианты её возможностей уйти от него. От отчаяния, она заплакала.
«А где-то там, именно сейчас, Аглая вживается в роль жены Альберта... Неужели он ничего не заметит и не почувствует? Скорее всего, так и будет... Во всяком случае, до интимной близости».
Её сердце сжалось в мучительной судороге и горячие слёзы, буквально обожгли глаза.
— Он должен понять... — прошептала Вероника и смахнула их ладошкой. — Он ведь любит меня... Он почувствует подмену...
Но полной уверенности не было. Родные люди — родители, — почти никогда не могли их различить, это было известно всем. Мама всегда старалась по-разному заплетать их волосы, надевать разного цвета одежду или использовать какие-либо другие атрибуты — заколки, резиночки, браслетики. Когда девочки подросли, то часто менялись этими знаками различия, а после весело смеялись над растерянностью мамы или бабушек. Феномен абсолютной схожести во всём раньше забавлял, они гордились этим фактом и очень часто им пользовались, но теперь... Это выглядело, как насмешка судьбы, как расплата за их шутки и всевозможные мелкие пакости. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела вниз, вздохнула — слишком высоко...
Вениамин наконец вышел из душа. Он прошёл мимо Вероники, как мимо предмета мебели. Потом выглянул из спальни и приказным тоном велел ей принять душ и ложиться спать. Она ещё раз посмотрела в окно — на огни чужого мира и молча отправилась в ванную комнату. Стоя под душем, она отчётливо вспомнила Авигею. Слова этой странной девушки всё-таки коснулись их обоих... Не совсем так, как она тогда сказала, но теперь это было совсем не важно.
Глава 17
Они возвращались домой. Родной город встретил их привычным шумом и каким-то обманчивым ощущением устойчивости, словно всё происходящее до этого было лишь странным, тревожным эпизодом, который остался позади и больше не имел над ними власти. И именно это ощущение на мгновение позволило Аглае выровнять дыхание, собрать мысли и вновь надеть на себя ту роль, в которой она теперь должна была существовать без права на ошибку.
В квартире было тихо. Аглая рассматривала предметы, разные мелочи, где всё ещё сохранялось присутствие Вероники, и это было самым сложным — не выдать себя именно здесь, среди вещей, которые помнили не её, а ту, чьё место она заняла. Альберт вёл себя так, будто ничего не изменилось, словно их возвращение было естественным продолжением поездки, а не началом чего-то другого, более сложного и опасного. Он говорил о делах, о встречах, о планах, которые теперь предстояло реализовать, и в его голосе не было ни тени сомнения, ни малейшего намёка на то, что рядом с ним находится не та женщина, к которой он привык. Аглая слушала, отвечала, стараясь соответствовать той незаметной точности, которая создавала ощущение подлинности, и с каждой минутой всё больше убеждалась, что пока ей удаётся удерживать эту хрупкую конструкцию.