Когда он ушёл в кабинет, закрыв за собой дверь и погрузившись в работу, она позволила себе выдохнуть и почти сразу достала телефон, нашла номер Потапенко и нажала вызов.
— Да? — ответил он наконец, и в его голосе прозвучало удивление.
— Привет, Макс. Нам нужно встретиться, — сказала Аглая, тоном уверенной в себе девушки. — Желательно сегодня.
— Я... Конечно, давай, — ответил он после короткой паузы. — А где?
Аглая сжала телефон чуть сильнее.
— Отлично, давай в парке, сразу у входа, — произнесла она и отключилась.
Максим сразу же набрал номер Авигеи. После четырех гудков девушка ответила:
— Алло, слушаю.
— Привет. Мне только что позвонила Вероника. Назначила встречу возле входа в парк. Ты в городе?
Авигея ответила, что она как раз дома сегодня, ведь скоро практика, и может приехать. Ей бы очень хотелось встретиться с Вероникой и задать ей вопрос. Максиму идея понравилась.
Они стояли возле входа в парк, рядом с закрытым киоском, который был популярен в летнее время своим несравненно-вкусным мороженым. Аглая увидела их обоих и замедлила шаг, на мгновение задержалась, оценивая ситуацию, и только потом подошла ближе. И в тот самый момент, когда их взгляды встретились, что-то изменилось. Авигея словно на секунду перестала видеть её здесь, перед собой, и вместо этого перед её глазами вспыхнул другой образ — аэропорт, поток людей, свет, и среди этого движения — девушка, такая же, как эта, до мельчайших деталей, до черт лица, до походки, рядом с ней был мужчина, и в этом образе было что-то неправильное, что-то, что не совпадало с реальностью. Видение исчезло так же резко, как появилось. Авигея медленно выдохнула и посмотрела на Аглаю уже иначе.
— Ты... не Вероника... — сказала она вдруг.
Аглая замерла.
— Что? — тихо переспросила она, пытаясь сохранить лицо, но внутри уже поднималась холодная волна тревоги.
Авигея чуть наклонила голову, продолжая смотреть ей в глаза так, будто видела не внешность, а то, что скрывается за ней.
— Я только что видела Веронику... В аэропорту... С мужчиной... Я не знаю, как это объяснить… ты — не Вероника...
Слова прозвучали тихо, но твёрдо. Максим открыл рот и с комичным выражением лица смотрел по очереди — то на Авигею, то на... Аглаю? Аглая почувствовала, как внутри всё сжимается в один тугой узел — злость, страх, растерянность, всё сразу, и в этот момент стало ясно, что игра, которую она так тщательно выстраивала, дала трещину там, где она меньше всего этого ожидала.
— Ты... Как ты смеешь? — холодно произнесла она, делая попытку вернуть контроль. — Это уже не просто... это…
— Не трать время, — перебила её Авигея мягко. — У тебя ничего не получилось...
И в этих словах не было угрозы, лишь уверенность. Она посмотрела на ошеломленного Максима.
— Я не могу это объяснить, — добавила она тише, — но Вероника в опасности.
Аглая смотрела на неё, и впервые за всё время ей стало по-настоящему не по себе — не из-за разоблачения, не из-за риска, а из-за того, что эта девушка говорила так, будто уже видит конец этой истории.
На следующий день они собрались съездить к родителям Вероники. Те ждали их, чтобы вместе пообедать. Март только начался, дни были ещё очень холодными, но в этот день солнце светило особенно ярко и щедро дарило своё, пока не ощутимое, но всё-таки тепло. У Аглаи было хорошее настроение, и она в какой-то момент не удержалась.
— Можно, я поведу? — не задумываясь спросила она, как иногда просила об этом Вениамина, и тот, с царским величием, иногда дарил ей эту милость.
Альберт медленно повернулся и удивлённо посмотрел на Аглаю. Потом в его лице появилась новая эмоция — изумление и страшная догадка. И она поняла... Поняла, что только что допустила чудовищную ошибку. Вероника не умела водить и боялась, как огня, садиться за руль — это была её фобия. Аглая, наоборот — обожала автомобили, экстрим, скорость. Вениамин купил ей машину и права, которые она всегда надёжно прятала, сказав однажды, что потеряла… Это было единственное различие между сёстрами... И сейчас оно раскрылось. Она сама всё разрушила, в этот миг, своими руками. Девушка стояла бледная, как не растаявший снег... Широко распахнутые голубые глаза казались прозрачными льдинками. Альберт захлопнул дверцу и подошёл к ней. Он не спрашивал, не повышал голос, не позволяя эмоциям вырваться сразу, словно сдерживал их до последнего, пока внутри ещё оставалась надежда, что услышанное можно опровергнуть, что это ошибка, недоразумение, что за этим стоит что-то иное, не то, что уже начинало складываться в его сознании в единственно возможную, страшную картину.