Тело уже увезли, но ощущение его присутствия осталось — в воздухе, во взглядах, в каждом неловком движении. Набережная, ещё недавно наполненная смехом, теперь казалась изнанкой чего-то потустороннего, холодного, опасного.
— Мы уезжаем, — сказал кто-то из родителей, резко, почти грубо. — Всё. Хватит.
Детей собирали быстро, как будто хотели увезти их не только отсюда, но и от того, что произошло. Илья стоял в стороне, он не двигался, когда его позвали и не сразу повернулся, когда подошли родители.
— Поехали домой, — сказал отец. Тихо, но твёрдо.
Илья кивнул, сделал шаг и вдруг остановился.
— Пап…
Тот остановился.
— Она говорила.
Лагунов-старший посмотрел на сына.
— Кто?
Илья сглотнул.
— Новенькая… из нашего класса… Авигея.
Отец устало выдохнул.
— Сейчас не время для…
— Она сказала это заранее.
Теперь голос звучал иначе, не испуганно, уверенно. Отец посмотрел на него внимательнее, как-то странно. Потом резко спросил:
— Сколько ты выпил?
Илья сглотнул, шумно выдохнул и понял, что в этот бред его отец ни за что не поверит. Он пожал плечами и сказал:
— Как все… Не больше других. Ладно… забудь, поехали отсюда.
Машины уезжали одна за другой. Свет фар скользил по воде, по камням, по лицам, и с каждым уехавшим автомобилем становилось всё тише. Утро окончательно вступило в свои права. Солнце поднялось выше, освещая место, где несколько часов назад они смеялись, строили планы, чувствовали себя бессмертными. Теперь здесь осталась только память, а ещё — страх перед тем, что будет дальше.
Глава 2
В квартиру, где теперь жила Авигея, утро пришло тихо, почти осторожно, словно боялось потревожить дом. Кухня была наполнена мягким светом — сквозь тонкую занавеску он ложился на стол, на чашки, на аккуратно разложенный завтрак. Чай медленно остывал, оставляя на поверхности едва заметную дымку, телевизор работал вполголоса не для того, чтобы слушать — скорее, чтобы не было слишком тихо. Тётя Шура двигалась по кухне привычно, размеренно: наливала ароматный напиток в чашки, поправляла тарелки, время от времени бросая взгляд на экран. Всё было как обычно, к тому же был выходной, поэтому без спешки, суеты. Авигея тоже уже встала и сидела за столом. Она держала чашку, но не пила. Пальцы сжимали её чуть сильнее, чем нужно, будто это помогало удержаться здесь — в этом утре, в этой кухне, в реальности, всё внимание было приковано к экрану телевизора.
— …вчера поздно вечером на набережной произошла трагедия… — раздался голос диктора.
Авигея медленно подняла глаза. Экран показал место из её видения: лента ограждения, полицейские машины, размытые силуэты.
— …погиб выпускник одной из городских школ… Олег Макухин.
Чашка в руках Авигеи едва заметно дрогнула. Имя прозвучало так, будто его вытащили из вчерашнего дня и положили прямо здесь, на стол, между ними.
Тётя Шура охнула.
— Господи… это же... — она закрыла рот рукой и села на табурет, не отрывая взгляда от экрана.
— …по предварительным данным, подростки находились без сопровождения взрослых, предположительно употребляли алкоголь… — продолжал голос.
Кадры сменялись: кто-то плакал, другие отворачивались от камеры, чей-то голос за кадром дрожал. Авигея смотрела, не моргая, внимательно, словно пыталась увидеть там что-то большее, чем просто запись. Что-то… своё, пока без названия и логического объяснения. Внутри стало холодно, как будто тень, которой не было раньше, медленно заполняла всё пространство.
«Ты, Макухин…» — слова всплыли сами... Она тогда говорила спокойно, почти равнодушно, словно это не имело значения, а теперь… Авигея опустила взгляд, её руки стали холодными. Она осторожно поставила чашку на стол, чтобы не выдать дрожь. Радости не было, ни капли, ни мгновения, наоборот — где-то глубоко, под слоем видимого спокойствия, под тишиной, в которой она жила всё это время… появилось чувство, которого раньше не было. Тяжёлое, глухое, почти чужое — страх. Не за них, за себя, потому что это было не совпадение, и она знала, с того самого момента, как произнесла это. Знала — и всё равно сказала. Почему? Ответа не было, только ощущение… что в тот день она не просто отреагировала на их жестокость, а открыла что-то и выпустила. Не слово, не эмоцию, а что-то другое — тёмное, глубокое и… живое. Авигея медленно вдохнула. Экран всё ещё говорил, но слова больше не доходили, потому что теперь в голове звучало другое: