Но что это? Вокруг вдруг выросли стены. На руках и ногах его появились цепи. Короткие волосы превратились в длинные, волнистые. На щеке глубже вырезалась впадина, та самая впадина, которую она помнит...
Это не Децимус! Это...
Скрип дверных петель. Он поднимает синие глаза на вошедших...
Хруст заламываемых рук, удар подбородка о каменный пол, те самые длинные волосы кто-то жгутом накручивает на кулак, тянет вверх...
НЕТ!!!
Кровь хлынула на стены и дверь, разлилась по полу и затопила всё...
***
В окно больше часа светили с синего неба жаркие летние лучи. Настало обыкновенное летнее Иерусалимское утро. Авиталь лежала на постели, тонкие исхудавшие руки как две верёвочки протянулись поверх одеяла.
Уже приходила мама и поила её молоком, прибегали целоваться братишки, сидел некоторое время, ласково глядя на дочь, у постели и отец. Два дня был у неё жар и бред, а сегодня она проснулась с ясной головой и с необъяснимым безмятежным спокойствием.
Её в обмороке принесли домой соседи, а тем рассказал о ней какой-то важного вида красивый римский солдат, кто-то из «ихних главных». Просил передать, что печатка у него и чтобы не беспокоились.
Никого из посыльных не казнили; они до сих пор у Пилата под стражей, но город молится и на днях к претору пойдут старейшины просить за неопытную молодёжь.
Саломея выходит замуж за старшего брата Ирода, Филиппа, правителя Трахона, Гавланитиды и Батанеи. Публично о помолвке объявят позже, но все и так уже знают. Это ничего, что жених в три раза старше невесты. Как писал другу (потихоньку от Антипы) один из вельмож, Филипп умён и добр, и любая страна, не то что женщина, будет горда и счастлива таким господином.
«Бедный Децимус, — вздохнула Авиталь, — интересно, встретились ли они с Саломеей напоследок? Не мог же мой кошмар быть правдой..»
Хана ещё что-то хотела прибавить, но спрятала заслезившиеся глаза, погладила дочь по голове и ушла на кухню.
Утро, лето. Ей сегодня так свободно... Каких ужасов натерпелась она в бреду и как рада проснуться!
Не мучиться, не плакать и не ждать,
Об избавленье ночью не молиться,
Догадок чётки не перебирать,
Надежду в небо отпустить, как птицу.
Смотреть, как без меча тоска-палач
Стоит уныло у сердечных башен,
Как приговор «ни хладен, ни горяч»
Мне в первый раз ни капельки не страшен...
Вдыхать весну, глазами пить рассвет
И чувствовать, как сердце понемногу
Из замка грусти тянется на свет,
Любовь к тебе
Затмив любовью к Богу.
Все пелены словно спали сегодня утром с её души, и всё стало понятно.
Не обманывало её сердце, как ни старалась она заглушить его настойчивые звуки. Светлый ангел души её, Коль Корэ, Иоханан... Он узнал, он помнит её. Чего же большего желать?
И как глупо упрекала она его про себя за то, что когда-то он дал ей уйти от костра и упустил случай! Она точно так же под шквалом чувств сбежала вчера с площади... Вчера или позавчера? Или ещё раньше? Всё путается ещё в больной голове.
Так и не сказала она ему ни слова. Признание... Признание — подарок, который нельзя выпрашивать. Выпросить — значит обесценить. И дарят его по-настоящему лишь тогда, когда не ожидают ничего взамен.
А она всё это время ждала от него первого шага!
Так чего ж она медлит теперь?
Наконец-то она знает, где найти его, но важнее всего: она знает, что сказать ему. Оно! То самое слово ему, которое она бесконечно искала и не находила все эти месяцы, вдруг расцвело в сознании. Как не приготовила она его раньше? Если бы она поняла его заранее, не сбежала бы она вот так от тюремных решёток. И как это просто, ясно и понятно теперь! Она скажет ему одно это главное слово, и взамен не будет ждать ничего. А он, только если захочет, пусть скажет всё то, что хотел сказать ей. И не будет больше между ними стены из страхов и опасений.
Авиталь выкарабкалась из-под простыней и стала одеваться.
***
Тишина... Но сегодня не белым — синим-синим глядит на неё из-за дворцовых башен выспавшееся небо. На ступенях стражники. В глубине полутёмного коридора грубые зарешеченные окна.
Сейчас она увидит их, дорогие глаза. Она не боится!
Ангел? Нет, не ангел смотрел на неё сквозь тюремные решётки дни назад, а человек. Прекрасный, лучший, наверное, на свете, на века, но всё же человек — с такими же, как у неё, человеческими переживаниями, сомнениями и страданиями.
Как же не догадалась она сказать ему это, самое важное слово!