На улице она неожиданно столкнулась с Эламом.
— Элам, что случилось? Почему ты не на работе?
— Элиав посылает меня с караваном в Дамаск. Выходим послезавтра утром. Я попрощаться, Тали.
— В Дамаск? Так далеко! Надолго?
— На месяц. Мне нужно собраться и проследить за товарами, поэтому вечером я к тебе не успел бы...
— Хорошо, что ты пришёл, — Авиталь вдруг заволновалась: хозяин ещё не разу не отправлял Элама так далеко, но она решила отложить расспросы. — Помоги мне найти Гершома, пожалуйста; они с Дани куда-то запропастились.
— Пойдём.
Они отыскали малышей у дома через две улицы. Шестилетний Гершом нашёл дохлую птицу и пытался, не трогая труп руками, насадить его на конец палки, чтобы убрать с дороги. Маленький Дани сидел рядом на корточках и следил за братом.
— Дани, тебя ведь мама послала, чтобы Гершома привести домой!
— Я забыл, — честно ответил кудрявый малыш.
Авиталь и Элам отвели детей к дому и остановились на улице.
— Значит, в Дамаск? — переспросила Авиталь.
Странно: ещё с утра она думала о том, что вечером Элам снова появится в доме, и ей нужно будет заново соображать, чем занять себя и его, и она даже решила схитрить и выдумать отговорку, чтобы с ним не видеться. Но теперь, после этой новости, ей вдруг захотелось, чтобы Элам не уезжал ни в какой Дамаск.
— Будешь скучать? — вопросом ответил он.
— Конечно! — в эту минуту она искренно верила, что так и будет. Она вспомнила о Элиашиве. — Ой, Элам, я совсем забыла, мне нужно покормить дядю.
Они зашли в дом. Элам остался в кухне с матерью и мальчиками.
Авиталь забежала к Элиашиву — он лежал в той же позе, в которой она его оставила, и смотрел прямо перед собой.
— Извини, я тут немножко замешкалась, — начала было она, присев на постель и берясь за кувшин. Голова Элиашива от толчка съехала с подушки вбок, но глаза его не двинулись.
Мгновение она сидела оцепенело, пока не опомнилась от странного звука: у неё застучали зубы. Вся дрожа, она вышла к матери и Эламу на кухню.
— Всё. Он умер.
— Там птица на улице умерла, — невпопад сказал Дани.
Хана опустила руки с полотенцем и сказала:
— Позови отца. Хотя нет, подожди, я сама.
***
Следующие часы Авиталь прожила, будто накрытая прозрачным сосудом: она всё видела, понимала, исполняла поручения матери, помогала пришедшим в дом чужим людям, но слышала и ощущала всё приглушённо. Она, как и родители, знала и готовилась к утрате, поэтому душевной боли, страха не было. Внутри неё расползлась какая-то пустота.
В худшем замешательстве был отец. Он сполз по стене на пол и остался сидеть на корточках, с полураскрытым ртом и разведёнными в стороны руками. Хана, единственная из домашних оставшаяся невозмутимой, увидев состояние мужа, позвала его к себе и принялась выводить из потрясения замечаниями и вопросами. Она не давала Шамаю уйти в себя, и через некоторое время он и вправду встрепенулся от тяжёлой мысли.
Детей Элам сперва вывел на улицу, а потом отвёл к соседям. Он же, по просьбе матери, привёл в дом обмывальщиков и пообещал передать о беде Хатифе и Дафану. Из всех собравшихся в доме, Элам помог Хане больше всех.
***
От оцепенения Авиталь очнулась в своей комнате: она почувствовала руки Элама вокруг себя и то, как он ладонью гладит ей волосы и целует голову.
— Не переживай, Тали, милая моя, — успокаивал он её шёпотом, — хочешь, я скажу хозяину и не поеду в Дамаск, а останусь с тобой?
Комок подступил у неё к горлу, и она расплакалась. Ближе и роднее Элама у неё сейчас никого не было — Хана была рядом с Шамаем, Хатифа с Дафаном, Гершом и Дани, которые мало что понимали, играли в чужом дворе.
Только Элам, оставив хозяина и его поручения, бросил все дела, сидит вот рядом с ней и успокаивает. Авиталь вдруг затряслась, прижалась к его груди и разрыдалась уже во весь голос.
Он на мгновение растерялся и вдруг стал целовать ей пальцы, ладони, руки. Как и осенью на заборе, он дрожал всем телом; его тяжёлое горячее дыхание Авиталь чувствовала на волосах и на шее, его губы коснулись её мокрых от слёз губ, ладонями он обхватил её голову и поцеловал, жарко и жадно.
Авиталь открыла глаза, густо покраснела, отодвинулась.
— Разве нам можно... так? — робко спросила она.
— Прости, — ответил он, потёр руки о колени, потом накрыл её ладонь своей:
— Хочешь, я не поеду в Дамаск? Останусь с тобой до похорон.
— Элиаву ведь это не понравится.