Это только снаружи были слова, внутри она вся трепетала от поцелуя и знала, что Элам, несмотря на кажущееся спокойствие, тоже ещё не оправился от того, что произошло. Было сладко и тревожно, говорить не хотелось, но как без слов загладить возникшую неловкость. С трудом она собралась с мыслями:
— Нет, нет, не переживай за меня. Если нужно ехать, значит, нужно ехать. Ты ведь скоро вернёшься... Месяц — это не так долго...
Элам встал:
— Я зайду завтра. Я люблю тебя.
***
Весь месяц, пока Элама не было в Иерусалиме, Авиталь, краснея и стыдясь, вспоминала этот поцелуй. Даже на похоронах, даже в синагоге, за что ей тут же становилось совестно. Авиталь смущалась, опускала глаза, громче выговаривала слова молитвы... Но проходили минуты, и к ней снова возвращалось сладкое воспоминание. Поцелуй этот был похож на ложку мёда после недели постной пищи, на ласку солнечного луча после холодной ночи. И в один тот месяц Авиталь была счастлива, потому что все тяжёлые мысли, тревоги, недомолвки заснули крепким сном у неё в сердце. Только медовое воспоминание о жарком поцелуе горело на кончике языка.
***
Элам вернулся, как и в день отъезда, утром. Ночью прошла гроза, и улицы нарядно блестели новенькими чистыми лужами. Авиталь возвращалась в дом с кувшином козьего молока, которое женщины поутру выносили на угол улицы на продажу. Она уже подходила быстрым шагом к дому, когда увидела Элама; он шёл ей навстречу. Она заскочила в дом прямо перед ним, отнесла кувшин на кухню и выбежала к нему на улицу. Дыша ему в лицо и улыбаясь, она быстро проговорила:
— У меня сегодня счастливый день: ты вернулся, и мы вдвоём сейчас пойдём по небу.
Элам слушал и не слышал, он смотрел в карие глаза со снопами светлых лучей из самых серединок и на растрёпанные кудри с торчащими волосинками, отливающими медью.
— Как я по тебе скучал! Какое небо?
Авиталь схватила его за рукав и потащила к луже посреди улицы.
— Тише, теперь не дыши. Встань вот сюда, на самый краешек лужи, и не смотри на землю. Только на небо внизу, и замри... Представь, что больше нет ничего — ни улицы, ни заборов, ни лужи, только кусочек неба прямо под твоими ногами. Представил?
Елам смотрел не вниз, а на неё, и нежно повторил:
— Как я по тебе скучал...
***
Снова он стал появляться в доме почти каждый вечер, снова они гуляли вместе по городу, читали книги, играли в кости, и Авиталь чувствовала, что вот-вот Элам, наконец, заговорит с отцом о женитьбе. Но проходило время, а он всё молчал. И молчание это день ото дня становилось всё тягостнее.
Авиталь иногда досадовала и на мягкость отца, который, зная, что юноша уже почти год ходит в дом к дочери, оставался с ним вежлив, добр и говорил о чём угодно, только не о том, что, по мнению Авиталь, надо было давным-давно решить. Вместе с тем она знала, что если бы отец и решился первым на откровенный разговор с Эламом, ей было бы стыдно сознавать, что Элама заставили к ней посвататься насильно.
Все в доме делали вид, что встречи юноши и девушки были делом самим собой разумеющимся и поддерживали видимость беззаботного к этому отношения.
Хана, прежде уверенная, что не стоит вмешиваться в дела молодых людей и что они сами разберутся, всё же чаще и чаще выговаривала перед сном мужу, что так долго продолжаться не может.
Шамай после ворчания жены чувствовал себя, словно ему жернов вешают на шею. Ему не хотелось верить, что это маленькое недоразумение, каким он видел дело, по словам жены раздувается в большую беду; он видел, что Элам любит дочь и надеялся, что всё как-нибудь само собой разрешится.
Авиталь разбирали разные чувства. Поцелуй будто бы сблизил её с Эламом. Но ставшее постоянным ожидание сватовства вселяло в неё неприязнь и недоверчивость к нему.
Временами всё же она забывала об своём томлении, и тогда ей хорошо и весело было с ним, как в первые недели знакомства.
Именно в один из таких дней ранней осени Элам и пригласил Авиталь на бега.
Глава 7. БЕГА
Авиталь тщательно готовилась к большому дню. Единственное пригодное для торжеств платье ещё накануне было выстирано и высушено без складок и морщин. Авиталь подобрала к нему особый пояс, в который вплела маленькие ракушки. В день состязания она по-новому заплела непослушные рыжие волосы и надела браслет и колечко, подаренные Эламом. И хотя в доме стояла почти летняя духота, ноги у неё весь день были холодными от возбуждения: никогда ещё не бывала она на подобном зрелище.