Некоторые стали швырять камни. Тряпки до балкона не долетели, но подожгли чьё-то платье. Один из камней попал в голову слуги Иродиады; вот тут-то и началась паника. Мятежников было человек десять; внезапной выходкой они наделали много шума, но в суматохе только двое попали в руки солдат, остальные смешались с толпой. Солдаты стали хватать иудеев налево и направо, но где в такой массе отличить правого от виноватого.
— Так это было покушение на царя? — спросила Авиталь.
— Глупое и необдуманное, — сказал Элам, откашливаясь. Вряд ли те, кто это затеял, всерьёз хотели нанести Ироду вред. Теперь они только разозлили власти и подставили чужие головы под казнь.
— Из-за этого кого-нибудь убьют? — с ужасом воскликнула Авиталь.
— Распнут тех, кто не сумеет доказать, что представление сорвали не они.
— Распнут! И распинать евреев будут римляне! А ты играешь с этими зверями... — она осеклась. Рядом пыхтя плелась Ицка, при ней нельзя было вылить на Элама скопившуюся в ней ярость. Авиталь только с безмолвным бешенством глянула в его глаза; лицо его было мрачно.
Глава 9. ПРАВДА
Втроём они долго шли молча. Ицка если и поняла, что между молодыми людьми нарастает напряжение, вида не показывала. К тому же, она страшно устала от сумасшедшего бега и еле передвигала полные ноги. Не договариваясь вслух, Авиталь и Элам провожали её до дома.
Солнце клонилось к закату; обычно в такое время город был полон движения, но сейчас улицы опустели и затихли. Весть о том, что произошло на ипподроме, скоро облетела город; люди попрятались по домам.
Когда они пришли к дому Ицки, на стук долго не отвечали. Наконец дверь отперла женщина с сердитым лицом и крикнула кому-то в комнаты:
— Это Ицка и Элам с невестой.
«С невестой», — глухо отдалось в ушах Авиталь, и в сердце её вонзился ещё один нож.
Хотя женщина и спросила стоящих у порога, не хотят ли они зайти, вид её показывал: гостям она не рада. Элам вежливо отказался.
Едва за Ицкой закрылась дверь, Авиталь скорым шагом полетела прочь, Элам молча пустился за ней.
***
Впереди тянулись и петляли пустые узкие улочки. Авиталь почти бежала не разбирая дороги; слёзы застилали глаза. Она знала, что нужно выговориться, выслушать Элама; но идти домой с ним рядом и тем более говорить с ним там в таком состоянии она не могла. Элам как тень следовал за ней. Наконец они выбежали на базарную площадь.
Здесь тоже было пусто. В пыли валялись обрывки тряпок, гнилые фрукты, мусор. Обессиленная, Авиталь присела на один из камней, на которых в базарные часы сидели торговцы. Элам остановился перед ней, опустив плечи. Ещё не было сказано ни слова, а уже было ясно, что сейчас свершится над Эламом суд и что заплаканная худенькая фигурка, в изнеможении опустившаяся на камень, — не жертва, а судья.
Авиталь подняла на Элама глаза. Губы её дрожали.
— Так ты друг этим римлянам... — начала она.
— Можно сказать и так, — глухо ответил он, — но если хочешь знать правду, дай мне всё объяснить.
То, что дальше рассказывал Элам, никак не укладывалось в голове. Элам знает этих воинов давно; он и ещё несколько евреев играют с ними на деньги. Где? В одном заведении, куда Авиталь он не водил. Как часто? Тут Элам опустил голову, но лгать не стал; она поняла — часто. Этот его огромный выигрыш — первая опрометчивость за долгие месяцы.
Как-то знакомый привёл Элама в игорный дом. Элам потихоньку вливался в компанию и поначалу больше проигрывал, не привлекая внимания и не вызывая неприязни. Потом, когда освоил игру и некоторые тонкости, внезапно обнаружил, что при верном расчёте и некоторой сноровке он может выигрывать чаще. В несколько месяцев Элам втянулся в игру так, что римляне признали его совсем своим. Этот огромный выигрыш был грубым просчётом азарта: нельзя было позволять себе выигрывать так много за раз. Разумеется, римлянам это не понравилось.
Всё это Элам выговаривал невнятно, отрывисто. До мучительной минуты откровенности с Авиталь он ни разу не посчитал игру на деньги чем-то нехорошим, но теперь, под ошеломлённым взглядом любимых, влажных от слёз глаз, слова правды выходили из него с зацепками. Да, он играет на деньги с римлянами, а друзья они ему или нет — решать ей.
Авиталь опустила ресницы; по влажным бороздкам на щеках прокатились ещё две капли. Она подняла на Элама искажённое от боли лицо и выдохнула:
— Зачем?..
Элам опустился на камень рядом. Зачем он играет? Она не поймёт. Может, и ради денег. Конечно — да! Но не только, не из-за них. Он и сам толком не знает. Авиталь молча глотала слёзы. Ещё не всё было спрошено, и она чувствовала, что вот сейчас, после одного рокового вопроса ей станет ещё больнее.