Долгим был её разговор с Эламом. На небе уже зажигались звёзды, когда они шли домой. Она снова представила себе его лицо — счастливо освободившегося от тёмных тайн человека. И несмотря на то, что скрытного больше между ними не было, на сердце её стало ещё тягостнее. Уже проваливаясь в сон, Авиталь почувствовала себя крошечной песчинкой, которую всасывала во мрак страшная пропасть. Она вздрогнула, открыла глаза и, пытаясь столкнуть с души ставший ещё тяжелее камень, прошептала: «Скорей бы уж тогда пожениться».
***
Эламу не хотелось возвращаться домой после того, как он проводил Авиталь. Он вернулся на базарную площадь и под чёрным уже небом, усыпанном звёздами, сел на тот самый камень, на котором час назад сидела она. Грудь его дышала свободно. Авиталь, которую он любил больше всего, простила его, и, несмотря на происшествие на ипподроме, он был цел и невредим...
Да, ипподром. Тут Элам вспомнил, как спешил к ней через толпу застрявших в проёме людей — спасти, защитить, вывести — и как она резко выдернула плечо из-под его руки. Вспомнилось красивое лицо Децимуса, которому он всегда втайне немного завидовал, его почтительное приветствие ей и её внимательный взгляд на римлянина. Вспомнились её слова вот здесь, на этом камне, её сухие холодные глаза... И Эламу стало не по себе. Он, вытащивший её из толпы, уберёгший от угрозы быть оскорблённой, ощупанной, задавленной; спасший, наконец, от смерти! — он вместо благодарности получил упрёки.
Он открыл ей сегодня всё своё сердце, ожидал понимания и сочувствия, а в ответ получил лишь несуразные женские придирки к его оттяжке сватовства. Какая разница, когда он придёт к её отцу просить её в жёны! Если любит, ей должно быть всё равно, когда будет исполнен этот так мало значащий для настоящего чувства обряд.
И потом, не так оно просто — взять и придти свататься. Нужно обосноваться, стать независимым от отца и, если получится, от Элиава. До юбилейного года далеко, а он присмотрел небольшой дом, который вот-вот продадут, как он ждёт, небывало дёшево в уплату за долги непутёвые хозяева. Вот-вот у него будет капитал, необходимый для этого, а игры с римлянами помогли собрать то, что нужно, гораздо быстрее. А посвататься сейчас — значит, зарубить начатое на корню. Посвататься значит сразу жениться, а это семья, дети, бедные родственники жены, которых, кто знает, тоже, может быть, придётся тянуть на себе. Посвататься сейчас — значит остаться на побегушках у Элиава до конца дней, а этого он точно не хочет. Он сам может стать Элиавом, всего-то нужно подкопить ещё немного и — готово! — он сам себе господин. И как это всё просто, ясно и очевидно, и как только она не понимает, ради чего много большего он ждёт!
И тут Элам почувствовал себя уязвлённым. Холодок, и раньше смутно проникавший ему в душу, ледяной иглой проткнул вдруг ему сердце.
«Да она думает только о себе!» — сказал внутри чей-то голос.
Элам резко встал, пнул валявшийся рядом огрызок яблока и быстрыми шагами пошёл прочь с грязной площади.
Глава 10. ИЦКА
Женщина, отворившая дверь дома Ицки, была ей не матерью, а мачехой. Девочке было восемь, когда умерла мать; отец женился снова через два года. Това, так звали мачеху, вышла замуж за неказистого вдовца поздно, ей было уже двадцать восемь. Вряд ли был на земле человек, который видел эту сухую высокую женщину смеющейся; казалось, и улыбаться она не умеет. Бесцветные глаза на бескровном лице, тонкие губы — ни дать ни взять недельная маца. Через год замужества Това родила отцу Ицки близнецов-мальчиков, и оба они тоже с первых дней непривычно для младенцев были тихими и безразличными, как высушенные ветром травинки на склонах холмов.
В доме их, как только отец женился снова, между мачехой и падчерицей началась холодная безмолвная война.
Ицка радовалась жизни как скворец весеннему солнышку. Полненькая, невысокая и подвижная, она и внешне напоминала маленькую птичку с круглыми чёрными глазками. Ицка казалась непрестанно занятой; вечно суетилась, но ничего не доводила до конца, бралась ли она за шитьё, уборку или приготовление пищи. Она всегда куда-то спешила, и всюду всё равно опаздывала.
Това была набожна. Раз в неделю — дождь ли, зной ли, болезнь ли детей — Това ходила в Храм. Три раза в день она вставала у постели на колени и произносила молитвы, не обращая внимания, если такое случалось, на вопли сыновей или стук соседей в дверь. На кухне её царил такой порядок, что казалось невероятным, чтобы там вообще готовили: а между тем готовила Това каждый день, и еда появлялась на столе в неизменное время.