Но нет, уверяла себя снова Авиталь, калека с базара и человек с ипподрома — одно и то же лицо. Или..? Жалко, что подруги нет рядом, с ней они придумали бы что-нибудь. Ицка... Ицка и римский офицер, которые влюблены друг в друга. Неужели ей не стыдно было бегать за ним в театр, в это гнездо разврата? Авиталь места себе не находила, вспоминая, как отшатнулся Цветной Платок, когда она сказала, что была на бегaх.
Как всё это жутко запутано — и история с театром, и Эламово грязное прошлое, и Ицка с чужаком Титусом, её противная мачеха, и теперь вот этот нищий, и его костыли во дворе...
И снова открылась и заныла в сердце прежняя рана тревоги и безысходности.
***
К утру небо затянулось тучами. Едва рассвело, Авиталь наскоро умылась и, пока домашние ещё спали, поспешила в Храм.
Ночью она уверила себя, что ошиблась с калекой. Она хотела прихватить с собой костыли и, как бы это ни было теперь унизительно, вернуть их нищему, но раздумала, решив сначала помолиться у святых стен. В Храме она не была с Пeсаха.
Хотелось, как старшие, принести с собой голубей — в жертву повинности; поплакать у алтаря, когда священник выпустит кровь из невинных птиц, расплакаться потом вовсю на женском дворе, закутавшись в покрывало, и уйти с очищенной душой...
Но она вдруг представила, с каким укором на неё посмотрит священник и что он вообразит себе, если она принесёт жертвоприношение одна, без родителей. Сама она этого никогда не делала. А если вдруг спросит, за что? Хорошо, если бы там был тот старенький священник, который принимал жертву у её семьи в прошлом году. Глаза у него добрые-добрые, и он не осудил бы её... Она не взяла с собой ни денег, чтобы купить птицу, ни муки для бескровного приношения.
Авиталь ступила на женский двор, подошла к знакомой выемке в камне, где любила стоять раньше, приложила руку к стене и попробовола молиться. «Боже...» — начинала она несколько раз, но дальше «Боже» ни ум, ни язык не шли. Она чувствовала только, как её палец корябается о шершавую ложбинку, да слышала невнятное подвывание рассеяных по двору женщин.
«Боже...» — снова начала Авиталь, поняла, что молитва не выходит, и в отчаянии выдохнула: «Да что же это такое?» Ей показалось, что все услышали её стон, что все обернулись и смотрят, но никто её даже и не заметил. Она подняла голову к небу: над Храмом низко висели серо-бурые клочья.
Ни ветра, ни дождя, ни лучика солнца. И на сердце её лежал сейчас такой же серый, клочковатый, непроницаемый покров и не давал даже расплакаться. Она так спешила сюда в надежде рассказать Всемогущему о своих тревогах, попросить ясности мысли, освободиться от душевного гнёта. И вот… ни молитвы, ни слёз, ни облегчения. Авиталь закусила губу и побрела домой. На выходе она всё-таки уронила две слезинки: от жалости к себе и своей беспомощности.
***
Теперь предстояло самое сложное и самое страшное: найти вчерашнего нищего, извиниться за подлую выходку и вернуть ему костыли. Идти на рынок было рано, торговцы и торговки, ещё сонные, только выносили к нему свой товар. Чтобы скоротать время, Авиталь, плотно закутавшись в покрывало, пошла вдоль стены Храма в сторону башен крепости.
Где-то вблизи послышались короткие резкие команды. Им завторили многоголосые стройные отклики: у башни начались ежедневные римские учения. Мимо, лязгая оружием, прошагал отряд римских солдат, затем другой, третий.
Улицы оживали. К Храму потянулся люд: женщины с корзинами опресноков и кувшинчиками с маслом и вином, мужчины с ягнятами и козлятами на верёвках или под мышкой. Сбегались вездесущие мальчишки. И площадь постепенно наполнилась привычным гулом человеческих голосов и блеяньем животных.
Впереди Авиталь увидела, как стайка мальчишек, человек из семи, окружила римского солдата. С задранными головами они походили на птенцов, которые ждут, когда мать каждому в клювик положит червяка. Некоторые с благоговейной завистью трогали ножны на широком кожаном поясе, рукоятку меча, другие вперебой что-то спрашивали. Римлянин улыбался, затем вынул из ножен гладиус и, не выпуская его из рук, позволил вихрастым головкам рассмотеть его поближе. В кружке заохали и заахали; воин весело рассмеялся. Глаза у него были чёрные, добрые, живые, и Авиталь узнала в весёлом солдате Децимуса. Она остановилась и стала наблюдать за происходящим.
— А покажите ещё тот выпад, как раньше, — попросил мальчик постарше; среди чёрных и коричневых кудряшек он был единственный с бритой головой, — вот Шаллума и Иуды с нами не было, а они тоже хотят.