Авиталь не отрываясь наблюдала за ним. Впервые обожающий её Элам вёл себя так мерзко. Что-то противное было в его повёрнутом в сторону лице, в крючковатом носе, в сжатых губах, в отставленной в сторону напряжённой ноге... Но она тут же укорила себя: разве виноват человек, что у него такие губы и такой нос; человек обижен, разозлён, и на это у него должна же быть причина. И злоба против него вдруг обернулась жалостью. Ведь чем-то она вызвала в нём это озлобление.
Захотелось потушить, залить его досаду добротой, лаской, нежностью.
Она подошла к нему, тронула за рукав и тихим, почти дрожащим голосом протянула:
— Элам... Что это такое?
И тут он не выдержал. Вот оно, долгожданное мгновение, когда она вся внимание и хочет знать, что с ним — с ним, с Эламом, он её единственная забота. Захотелось схватить её голову и больно впиться в губы, но Элам сдержался. Он почти со стоном выдохнул и мучительно улыбнулся. Напряжённое лицо Авиталь тоже расслабилось и она улыбнулась ему в ответ.
Злая сила, которая мгновение назад стояла между ними, отступила.
***
Солнце подбиралось уже к полудню, когда они тронулись в путь. Авиталь всё утро пекла хлебы и теперь вместе с небольшим узелком необходимых вещей несла за спиной большой тёплый мешок, от которого вкусно пахло свежей сдобой.
Элам взял с собой младшего брата. Звали его Пасхор, и он был вовсе не похож на Элама: низкого роста, коренастый, темноволосый, с маленькими чёрными глазками на некрасивом рябоватом лице. По виду никак нельзя было бы догадаться, что стройный высокий Элам кровный брат этого невзрачного человечка.
Сколько Авиталь ни пробовала в начале пути втянуть его в разговор, Пасхор отвечал односложно, а то и вовсе отмалчивался. Плёлся он неизменно сзади, хотя Авиталь несколько раз умеряла шаг, чтобы тот их нагнал. Парень догонял, а через минуту отставал снова, и девушка бросила затею идти всем рядом. Элам дал Пасхору нести свои и Авиталь одеяла, а сам нёс за плечами мехи с кислым молоком и вином.
К большому её удивлению, во всю дорогу Элам не перекинулся с Пасхором ни единым словом.
«Словно не брата с собой взял, а осла», — подумала Авиталь, когда один раз Пасхор остановился, опустил поклажу на землю и принялся разминать затёкшие руки. Элам этого не видел; они всё шли и шли вперёд, оставляя юношу далеко позади. Её ноша тоже казалась ей тяжелее той, с которой она вышла из дому, и Авиталь несколько раз порывалась спросить, почему Элам не взял с собой осла, выделенного Элиавом для дальних поездок, но молчала. Ей подумалось, что если бы она отправилась с раннего утра вместе с Ицкой и её компанией, то ей, может быть, пришлось бы нести и остальные свои вещи. Что ж, если этот неразговорчивый Пасхор не против таскать для Элама узлы...
Солнце светило ярко, но уже не жгло по-летнему. По волосам и телу пробегал прохладный ветерок, и, несмотря на ношу, идти было весело. Они шли не разговаривая. Авиталь думала об Ицке. Не будет же Элам снова с ней кокетничать, хотя сейчас такая мысль даже не царапнула её. Она вспоминала Титуса, его счастливое лицо, когда он глядел на её подругу на рынке. Вот уж где таится настоящая опасность.
Странно... Раньше ей казалось, что так же, как её семья чуждалась римлян, сторонились их и другие иудейские семьи; во всяком случае такие малоимущие, как они, как близкие Ицки. Но на деле оказалось не так. Элам водится с римлянами, Ицка влюблена в римского солдата...
Авиталь припомнила, как недавно видела Децимуса, когда тот учил еврейских мальчишек римским военным приёмам, и невольно подсмотренную сцену между ним и красивой еврейкой под стадионом. Она видела его всего трижды, и всякий раз он был с иудеями. Что у него за дела с нашими? Она осторожно начала:
— Элам, а тот римлянин, ну Децимус, с которым ты меня познакомил на ипподроме...
— Что, понравился Децимус? — с злой усмешкой неожиданно вырвалось у Элама.
«Ревнует», — поняла Авиталь и тут же поспешила его успокоить:
— Мне кажется, он влюблён в ту девушку с светлыми волосами... Ну, что была там на балконе, в театре...
— Откуда ты знаешь про Саломею?
— Я не знала, что её так звать, — и она рассказала Эламу о подсмотренной ею сцене между светловолосой и Децимусом в коридоре. Элам выслушал, помолчал, потом выдавил:
— Ну, всё понятно.
— Что понятно?
— Так... Eщё та дрянь, — и он снова замолк.