Авиталь покоробило слово: при ней Элам не использовал рыночные ругательства. Она не унималась:
— Почему? Вообще, кто эта Саломея? Между ними что-то есть?.. Было?
— Это не ко мне, это ты у них спрашивай.
Авиталь рассвирепела. Она остановилась и сбросила свой мешок на землю. Элам тоже остановился и обернулся на неё в недоумении. Пасхор так отстал, что его не было видно позади вовсе. Авиталь сдвинула брови и тихо, но твёрдо проговорила:
— Если б я могла спросить у них, я бы спросила. За что ты на меня злишься? За Децимуса? Можешь быть спокоен, он мне не нравится.
Это была не совсем правда. Децимус ей понравился, но не так, как это болезненно представил себе Элам. Трудно было не выделить среди прочих красивого римлянина. Что-то в лице его и манере держаться было трогательно благородное; в глазах, помимо ума, угадывалась чуткость. Никто из тех солдат в театре не повёл себя с ней так бережно-учтиво, как Децимус, почтительно поздоровавшийся и представивший ей своих товарищей. Такое детское простодушие светилось в нём, когда он учил ребятишек своим приёмам... А в том, как он спокойно вынес оскорбление Саломеи и отправил её к матери, было столько таинственного и притягательного, что у Авиталь был момент, когда ей на миг стало досадно, что офицер влюблён не в неё. Но это чувство быстро сошло. Несмотря на всю притягательность, Децимус прежде всего был римлянин, чужак, с которым, она знала, не может у неё быть ничего общего.
«Просто, кажется, высокой души человек, но чужой, не наш, и как бы ни было приятно иметь его даже другом, такое по-настоящему быть не может», — сказала она себе, заглушая занявшееся было волнующее чувство интереса к солдату. Но и после того, как она отмела от себя возможность даже на коротенький момент влюбиться в таинственного воина, ей всё-таки не удалось притупить женского любопытства к его загадочным отношениям с гордой иудейкой. Совесть Авиталь была уже спокойна, когда она спрашивала Элама о Децимусе, и теперь его ехидный ответ возмутил её.
Элам стоял и исподлобья смотрел на неё. Это рыбье выражение больших глаз на немом лице взбесило её ещё больше.
— Не хочешь, не рассказывай, я тебе сказала правду.
Элам постоял ещё немного и сдался. Он подошёл к Авиталь, сердито отвернувшейся от него, поднял её узел и заговорил, сначала невнятно, но стараясь придать словам такой тон, будто ничего не случилось.
— В-общем, она дочка Иродиады, новой жены Ирода, от первого мужа. Иродиада переехала к царю в Галилею ещё летом; теперь они в Иерусалиме, а Саломея всё это время сидела в Галилее. Они с матерью, по слухам, не слишком ладят. Я не знаю подробностей, но отряд Децимуса, кажется, послали сопровождать её в Иерусалим; что-то вроде того.
— Целый отряд римлян послали, чтобы перевезти иудейскую принцессу из одного города в другой? Она что, такая важная персона? — удивилась Авиталь. Едва она почувствовала, что Элам побеждён и пытается загладить между ними шероховатости, она тут же перестала сердиться; к тому же речь пошла о том, что ей ужасно любопытно было узнать. Они пошли дальше.
— Тали, эта свита — такой же предлог, как и всё остальное, во что вмешиваются римляне.
Её разбирало любопытство.
— Я не понимаю.
— Тем, кто сейчас управляет империей, — Тиберию, Сенату, тем кто на верхушке власти — нужно знать, что делается в каждом углу страны: кто куда ездит, чем промышляет, назревает ли где-нибудь восстание. Да и тем, кто под ними — тому же Пилату. И хотя они могли бы просто посылать своих шпионов рыскать и вынюхивать, случаи с таким красивым прикрытием они не упускают.
— Так Децимус — шпион?
— Нет, что ты! Хотя... — Элам помедлил, — н-нет, не думаю, — неуверенно добавил он, — Децимус всего лишь десятник, да и с его характером... такими делами занимаются люди скользкие, хитрые. А он простой солдат: выполнил распоряжение и доложился начальству. Децимус — правдолюб; мне кажется, ему было бы трудно идти шпионить сознательно, ну разве что по приказу...
— Но что мне нравится у римлян, — с неожиданным жаром заговорил вдруг Элам, уходя от разговора о Децимусе в какие-то свои мысли, — так это их структура, упорядоченность во всём: жёсткая и жестокая дисциплина. Невыполнение приказа — смерть. Наши так не могут — ни размаха, ни способностей. У нас тоже закон, но закон, который разбирают по косточкам все, кому не лень, и подгоняют под свои интересы, кому как выгодно. Наше общество держится на обычаях предков, и ничего в этих обычаях не предусматривает такую военную сплочённость, которая есть у римлян. Они мир завоевали, потому что у них дисциплина, непреложное послушание и на поле сражения, и вне его. А наши вечно спорят, тянут; у нас в самой мелкой мелочи разногласия, что уж говорить о войске... Вот если бы приучить к такому железному порядку наших... Знаешь, перейми мы у них их же порядок, мы бы могли иметь Рим союзниками, а не оккупантами.